Автор Тема: народное творчество. Mansur  (Прочитано 4179 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн bislan

  • Moderator
  • Ветеран форума
  • ***
  • Сообщений: 3349
  • Карма 393
  • Пол: Мужской
  • mensh.
  • Уважение: +10
народное творчество. Mansur
« : Январь 23, 2011, 12:29:47 am »
  • Publish
  • 0
    рассказ от  Mansur.

    Сквозь тернии.
    Глава первая.



    Когда Ади проснулся, в доме ещё не было никаких признаков оживления. Он осторожно открыл дверь, ведущую во двор, почти бесшумно сдвинул засов, закрывавший ворота, и вышел на улицу. Село все ещё спало. То там, то здесь, перекликаясь, кричали петухи, глухо доносился лай соседской собаки, и где-то в хлеву уже мычали коровы. Пройдет ещё больше часа, прежде чем село начнет пробуждаться.

    Дом Ади находился почти на окраине села. Устремив свой взгляд, туда, где еле-еле виднелись очертания гор, он смотрел как медленно рассеивается ночная мгла, отступая перед наступающим рассветом, как с горных вершин сползает туман, едва раскрывая суровые очертания вечных гор. Он всматривался в горные долины, в леса, лежащие редким покровом на горных вершинах, словно старался кого-то увидеть там, найти чей-то след. Глядя на это маленькое застывшее изваяние на безлюдной улице, среди предрассветной тиши, могло создастся необычное впечатление. Мальчик, с накинутой на голое тельце легкой курткой, с босыми ногами, абсолютно неподвижный, погруженный в только ему ведомые мысли. Всё его лицо выражало глубокую тоску. Он высматривал в этом предрассветном тумане своего отца, который уже столько лет прятался в этих горах. Он прождал его всю ночь, и вот теперь она отступала, унося с собой последнюю крупицу надежды увидеть его сегодня. Но уже светало, и дальше его ждать не было смысла. Окинув в последний раз долгим взглядом горы, мальчик вернулся в дом.

    Зайна уже почти закончила доить коров, когда в дверях появился Ади с миской похлебки для своего щенка. Она ласково ему улыбнулась, и зачерпнула из ведра молока, которое только что надоила.

    Наблюдая, как он большими глотками пил из кружки, она отметила про себя, что с каждым днем все больше и больше он становится похожим на своего отца. Светлые кудри, взгляд, не по-детски серьезный, в свои девять лет, он был довольно самостоятельным, а за сообразительность и добрый и твердый характер его уже давно полюбили односельчане.

    Ади подошел к конуре, и осторожно вытащил своего щенка. Поставив перед ним миску, на которую тот с жадностью набросился, он начал трепать и дразнить его, ловко убирая руку, которую тот пытался цапнуть, выражая своё недовольство тем, что его отвлекают от столь вкусной похлебки. Щенок был волчонком, которого подобрал в лесу его дядя Зелимхан. Это был единственный щенок, который выжил после смерти всего потомства. Он не знал, что случилось с их матерью, но справедливо предположил, что она, вероятно, погибла, так как знал, что волчицы своих детенышей ни за что не бросают. Вот уже целый месяц Ади выхаживал своего волчонка, в котором начал пробуждаться его неукротимый волчий дух с той самой минуты, когда он чуть-чуть окреп. Он уже успел полюбить этого чернявого непоседливого щенка, у которого уже лапы были почти как рука самого Ади, и назвал его Борзи*. Дядя Зелимхан попросил, было, назвать его как обычно называют собак, но, услышав протест Ади, что это не щенок какой-нибудь сельской собачки, а детёныш самого настоящего хищника, согласился с ним.

    Мать громко позвала Ади, чтобы он помог ей покормить домашнюю скотину, и, оставив в покое щенка, он побежал к матери.

    Зайна положила перед сыном только что запеченную кукурузную лепешку, сметану с творогом и горячий бульон из баранины. Быстро покушав, Ади собрал свои тетрадки, которые были исписаны изречениями из Корана, и, положив всё это в сумку, направился в дом к мулле Хизиру, у которого обучался, вместе с остальной сельской детворой, Корану и остальным тонкостям религии.

    Зайна уже давно закончила все свои домашние дела, и теперь сидела и штопала зимнюю шубку Ади.

    Услышав как скрипнула калитка, она выглянула в окно, и увидела входящего во двор Зелимхана, младшего брата своего мужа. Она отложила своё занятие и вышла навстречу Зелимхану. Они вошли в дом, и Зелимхан, сначала поинтересовавшись её и Ади делами, чуть заметно нервничая, сказал:

    - Плохие новости, невестка. Из Соьлж-Г1ал* направляется отряд для поимки Хамзата. Эту весть принес мулла Хизир, когда ездил туда по вызову русского «хьякам»*, начальника Урус-Мартановского райотдела милиции полковника Орлова. Говорят, он был очень взбешен, и поклялся посадить в тюрьму всех родственников Хамзата, если он не сдастся властям.

    Зайне передалось беспокойство Зелимхана. Вот уже почти десять лет она жила в постоянной тревоге за судьбу мужа. Её муж, Хамзат, был самым известным в их краях абреком, у которого, после убийства сотрудника милиции и многолетнего абречества, не было никаких шансов вернуться к мирной жизни.

    Даже в минуты полного отчаяния, она ни на секунду не сомневалась в правильности поступка своего мужа, который, чтобы отстоять честь своей сестры и своего рода, вынужден был совершить убийство.

    Все началось около десяти лет назад, когда он, вместе с матерью и сестрой, ездил на воскресный базар в село Урус-Мартан, что находился в нескольких километрах от его родного села Гехи. Его утомляла суета и толкотня базара, и Хамзат сказал, что подождет мать и сестру в машине.

    Когда они скрылись в толпе, к нему неожиданно подошел его односельчанин по имени Сайд-Али. Это был председатель одного из местных совхозов, тучный мужчина, лет шестидесяти.

    Сам Хамзат с ним лично не был знаком, но был наслышан о его, не очень хорошей, репутации, готового, в угоду властям, предать и продать все что угодно, обладавшего жадной и весьма корыстной натурой. Но, как и принято, проявив уважение к его возрасту, он вышел из машины, и поприветствовал его. Сайд-Али нарочито вежливо поздоровался в ответ, и, как заведено, стал его расспрашивать о здоровье семьи. Хамзата насторожила сначала такая приветливость, так как был наслышан о его спеси и кичливости, но потом, не усмотрев в его приветливости никаких дурных мотивов, успокоился. Затем Сайд-Али спросил:

    Кто это выходил из твоей машины? Одна, как я понял, наверное, твоя мать, а вот другая, не жена ли она тебе?

    Хамзат был удивлен таким вопросом:

    - Нет, это была моя младшая сестра.

    А сколько ей лет? - бесцеремонно спросил он.

    Теперь уже Хамзат был возмущен, но неожиданно Сайд-Али перевел тему:

    Если я не ошибаюсь, ты тоже гехинец? - я, кажется, видел тебя на одной свадьбе, ты лихо танцуешь, видишь, я даже тебя запомнил, а как зовут твоего отца?

    Хамзат понимал, что не для праздного любопытства он задает эти вопросы, но, тем не менее, ответил:

    Я сын Бек-Мурзы, сельского учителя.

    Да, знаю твоего отца, он уважаемый человек, передавай ему мои наилучшие пожелания…

    Попрощавшись с Хамзатом, Сайд-Али уселся в стоящую неподалеку свою председательскую белую «волгу», и Хамзат заметил мужчину в машине, одетого в милицейскую форму. Сайд-Али о чем-то с ним говорил, кидая взгляд на Хамзата, и он понял, что он передавал тому человеку в форме свой с Хамзатом разговор. Потом их машина отъехала, и Хамзата не покидало растущее беспокойство.

    Это были трудные для чеченцев времена. Двадцать лет назад им разрешили вернуться после тринадцатилетней высылки в Среднюю Азию. В Чечне их встретили очень враждебно. Все чеченские города и села были заселены русскими, евреями, армянами, грузинами, дагестанцами и остальными народностями огромного Советского Союза. В Грозном вспыхивали стихийные митинги собранного со всего Союза национального сброда, с требованием выслать всех чеченцев обратно в Казахстан, в Сибирь, куда угодно, но чтобы вон всех из Чечни, как будто они, а не чеченцы являлись историческими хозяевами этой земли. Во многих селах происходили стычки между вернувшимися на родину чеченцами, и теми, которые не желали возвращать жилища своим настоящим хозяевам, всячески натравливая местные власти на чеченцев. Если в селах ещё как-то и удалось вернуть свои дома, то в Грозный, и в несколько высокогорных селений, чеченцев не пускали, и любой житель Грозного посмеялся бы в лицо, если бы какой-нибудь чеченец осмелился назвать его чеченским городом, на чеченской земле. Нет, не было у чеченцев своей земли. Они считали, что чеченцы должны валяться в ногах от благодарности советским вождям за то, что те, так великодушно, разрешили им вернуться на родную землю, откуда их, как скот, увезли в вагонах в безжизненные степи Средней Азии. Органы КГБ и МВД были полновластными хозяевами этого края, судьями и палачами народа. Самый высокопоставленный чеченец был, или директором сельской школы, или председателем колхоза или совхоза, да и те были только те, которые сто раз доказали свою собачью преданность коммунистической системе, и заслугой которых, в подавляющем большинстве, была многолетняя работа в качестве осведомителя, или говоря просто, был «стукачем».

    Такое же занятие приписывала народная молва и их сельскому председателю совхоза Сайд-Али, которая шла за ним ещё с Казахстана, где не раз был уличен в подобных «подвигах».

    Этим и объяснялось беспокойство Хамзата, который неоднократно слышал, как его отец Бек-Мурза критиковал советскую власть, за попытки подавления национального быта и устройства чеченцев, именно поэтому он так и остался простым учителем родного языка в сельской школе, хотя был человеком весьма образованным, живого и ясного ума.

    Хамзат так же недоумевал, почему председатель расспрашивал про его сестру, и причем был тот человек в машине, в милицейской форме.

    Своими опасениями он поделился только со своей женой Зайной, и, как потом оказалось, они были ненапрасными.

    Гром грянул пару недель спустя.

    В то утро в их доме появился Сайд-Али вместе с одним из стариков из его рода, и с тем самым человеком в форме, которого Хамзат видел на базаре, в машине вместе с ним. Только сейчас он был одет не в форму, а в нарядный костюм и галстук, и Хамзат про себя отметил, что он не чеченец, что в последствии так и оказалось.

    Отец разрешил остаться в комнате лишь Хамзату, как старшему сыну.

    Говорить начал старик:

    - Я совсем не рад той миссии, которую на меня возложили, и боюсь, что это на всю жизнь останется позорным пятном на моем имени. Я маленький человек, и уже не в том возрасте, чтобы спорить с властью, я изложу с чем мы пришли, и буду молить Всевышнего, чтобы я не стал причиной чьего-либо несчастья.

    Сайд-Али попросил перейти его к делу, с которым они и явились в этот дом, но, видя нерешительность и замешательство старика, который явно не хотел идти против своей совести, начал говорить сам, подчеркнуто на русском языке:

    - Бек-Мурза, я знаю тебя как умного и по-современному мыслящего человека. Дело, с которым мы пришли к тебе, не совсем обычное для нас, но мы очень надеемся, что ты окажешься далекомыслящим и понятливым человеком.

    То, что дальше услышал Хамзат, было для него настоящим шоком. Сайд-Али сватал его младшую сестру Хадижат за того самого человека, который с ним пришел, и который оказался русским майором милиции Василием Ерогиным.

    В шоке прибывал и сам Бек-Мурза. Он был настолько потрясен услышанным, что сразу и не смог ничего сказать.

    Потом слово взял сам майор, и тон его был настолько снисходительным и наглым, что Хамзат приложил усилие, чтобы здесь же не раздавить этого мерзкого человека, который посмел посягнуть на святое.

    - Сегодня уже не место прежним предрассудкам, и каждый ищет выгодную партию, которая может быть, в последствии, весьма полезной. Я пришел к вам уверенный, что вы крепко призадумаетесь, прежде чем ответить отказом на моё предложение.

    Он угрожал. Это заметил даже тот старик, который глубоко и скорбно вздохнул, прекрасно понимая с чем они пришли сюда.

    Несколько минут молчания показались вечностью, отец и сын с трудом осознавали то, что они только что услышали.

    Бек-Мурза вышел из оцепения, и решительно и очень жестко сказал:

    - Насколько я знаю вы не мусульманин, а мы, мусульмане, не имеем права выдавать своих девушек замуж за безбожников!

    Майор раздраженно попытался что-то сказать, но Бек-Мурза не дал ему слово:

    - И уж конечно вы не чеченец, и пришли вы просить у меня не согласие на жизнь с моей дочерью, а пришли требовать её смерть, ибо я предпочту её видеть мертвой, чем женой немусульманина и инородца.

    Сайд-Али ещё пытался что-то возразить, но Бек-Мурза очень сердито его прервал:

    - Я вам все сказал, и пребывание в моем доме всех вас троих для меня крайне оскорбительно, и у меня хватит сил, чтоб вышвырнуть вас отсюда!

    - Готовьте невесту к свадьбе, а иначе вам несдобровать! – и с этими словами майор вышел из дома, за ним, как шакал, поплелся и Сайд-Али. Старик попытался задержаться, чтобы извиниться перед Бек-Мурзой, но он выставил и его.

    Хамзат стоял молча, не зная что сказать. Он готов был хоть сейчас пойти вслед за ними и наказать их за столь позорное и оскорбительное для чеченца предложение, но он ждал, что скажет отец.

    На лице Бек-Мурзы сразу появились ранее не очень заметные морщины. Он был глубоко оскорблен. То, что майор был совсем недавно переведен сюда из советской глубинки, что он не совсем понимал местных обычаев и законов, совсем его не успокаивало. А Сайд-Али если раньше вызывал у него просто неуважение, то сейчас он ненавидел и презирал его как мужчину, как чеченца. То, на что пошел этот жалкий человек, никогда не пойдет чеченец, в котором есть хоть небольшая, хоть маленькая частица самоуважения. Старик также заслуживал только его презрения. Как он посмел прийти к нему в дом с таким предложением, и ещё пытаться оправдываться своей старческой немощью, и неспособностью противиться властям, разве важнее эта жизнь того позора, который он на себя навлек.

    Сам Бек-Мурза таким не был. В Казахстане, во время высылки, когда их поселили в одном селе вместе с «зеками», которые были на «химии», он впервые вступил в смертельную схватку за честь чеченской женщины.

    Однажды в поселении, куда они были определены, была свадьба. Это была первая чеченская свадьба на чужбине, после их выселения. Все находящиеся здесь в поселении чеченцы собрались на праздник, и эти люди, лишенные своей родины, униженные и брошенные сюда, в одном селе вместе с заключенными, осужденными убийцами и насильниками, впервые после стольких перенесенных страданий и лишений, почувствовали себя живыми, живыми как нация.

    Неожиданно на свадьбе появились вольные «зеки». Но пришли они не для того, чтобы пожелать счастья молодым, если оно вообще было в этой суровой мерзлоте, вдали от родной отчизны. Они были «навеселе», и как только появились во дворе, один из них сразу же подкатил к чеченской девушке. Стоявший рядом брат девушки схватил его за шиворот, и с такой силой его отшвырнул, что тот полетел кубарем. А «зеки» только этого, видимо, и ждали. Их было человек восемьдесят, как оказалось, и у всех были, у кого нож, у кого железные прутья. Это была спланированная провокация, подтолкнуть на которую чеченцев, в силу их мужественного и независимого кавказского нрава, было делом совсем нетрудным.

    Завязался жестокий бой, именно бой, а не драка. Чеченцы хоть и были в меньшинстве, а нападавших было почти в два раза больше, дрались очень отчаянно. Они прекрасно осознавали, что ждет их сестер, матерей и дочерей в случае их поражения. Даже получив смертельные ранения, чеченцы понимали, что не имеют права выходить из строя, что не имеют права умирать, пока не сокрушат эту банду ублюдков.

    И Бек-Мурза был уже дважды ранен. Ему вонзилась в бок заточка, но в пылу боя он не обратил на это внимания, потом он подставил руку под удар железного прута, чтобы защитить голову, и всем своим нутром ощутил хруст ломающейся кости, и через мгновение удар ножа успокоил этот железный прут, и Бек-Мурза бросился дальше в гущу сражения, пересиливая боль в сломанной руке, и не обращая внимание на рану в боку.

    Около получаса продолжалось это побоище, после чего враг дрогнул. Сначала чеченцы вытеснили их на улицу со двора. Основная масса «зеков», которая была в состоянии убежать, трусливо побежала с места боя, где-то ещё сохранялись очаги их сопротивления, но они уже быстро пресекались безжалостными ударами ножей. Враг был полностью сокрушен и разбит.

    Но эта победа далась чеченцам дорогой ценой. Около десяти чеченцев лежали мертвыми, ещё где-то десять лежали с тяжелыми ранениями.

    Ещё больше было погибших «зеков». Больше двадцати их было только убитыми, и почти столько же лежали здесь с ранениями, ожидая неминуемой смерти, после того, как их приятели бежали, и были теперь в полной власти чеченцев. Но чеченцы не хотели больше убийств, и когда за убитыми и раненными пришли их женщины, все они были им возвращены. Наутро в село ввели войска, и власти постарались замять случившееся. Чеченцам пригрозили, что если они будут мстить, то всех, без исключения женщин и детей, отправят в лагеря.

    Чеченцы сохранили видимую верность вынужденно данному обещанию, но в течении месяца загадочно исчезли ещё несколько «зеков», которые были одними из главных зачинщиков кровопролития.

    Чеченцев оставили в покое.
    « Последнее редактирование: Январь 23, 2011, 01:01:08 am от bislan »
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество.
    « Ответ #1 : Январь 23, 2011, 12:31:25 am »
  • Publish
  • 0
    Глава вторая





    Теперь Бек-Мурза был уже не тем крепким парнем, который, не моргнув глазом, мог пойти на любой риск, если это было необходимо. Теперь же он чувствовал свою ответственность, кроме своей совести, ещё перед своей семьей, перед односельчанами.

    Бек-Мурза потребовал от Хамзата не упоминать про этот неприятный инцидент:

    - У них власть, мы не сможем с ними тягаться, если они больше не будут посягать на нашу честь, то мы постараемся забыть этот случай.

    Но про случай забыть не дали. Как оказалось, этот майор был мстительным и настойчивым человеком.

    Бек-Мурзу вызвали в Урус-Мартановский райотдел милиции, где в заместителях начальника ходил тот самый майор Ерогин. После трехчасовой беседы, если можно было назвать беседой рёв начальника на старого сельского учителя, которого этот начальник обвинял в национализме и антигосударственных речах, отпустил все-таки домой, порекомендовав быть сговорчивей и рассудительней, напрямую угрожая тюрьмой.

    Больше Хадижат уже не выпускали из дома без сопровождения Хамзата или Зелимхана. Бек-Мурза, как мог, старался скрыть от сельчан этот случай со сватовством, но по селу уже ползали слухи. Так продолжаться не могло, и Хадижат спешно начали готовить к выдаче замуж за сельского парня, который к ней уже сватался.

    В один из дней у ворот появился подвыпивший майор Ерогин. Он вошел во двор, и первыми, кого он увидел, были Хадижат с матерью. Грубо оттолкнув мать, со словами: - ведь на Кавказе принято воровать невест, он схватил Хадижат и поволок к машине. Бек-Мурзы не было дома. Из дома уже выбежал Хамзат, и прежде чем майор что-либо успел сообразить, мощные руки намертво сцепились на его шее. Несколько минут он ещё бился в этих тисках, но после мощного нажима, после которого послышался хруст ломающихся шейных позвонков, обмяк. Он умер тут же во дворе.

    Хамзат сразу же тогда ушел из дома, и тщетно власти искали его. Взялись и за Бек-Мурзу, но ограничились только угрозами и увольнением с работы. И жизнь опять пошла своим чередом.

    Иногда глубокой ночью Хамзат появлялся дома, и это были самые дорогие минуты для Зайны, которая вышла замуж за Хамзата по большой любви, и теперь каждую минуту переживала и тосковала по своему мужу, который вынужден был скитаться по чеченским горам, вместе с десятками таких же, как и он сам, которые не смирившись с произволом властей, были теперь приговорены этой властью.

    Вскоре у них родился сын, и назвали его в честь их легендарного деда, известного на Кавказе абрека Ади.

    Иногда Хамзат пропадал на несколько месяцев. Как минимум один раз в год у них дома милиция устраивала засаду. Но всегда, или кто-то из семьи, или из соседей, заранее находили возможность предупредить его, и он дожидался, пока засаду не снимут.

    Несколько раз отправлялись экспедиции для поимки Хамзата и его товарищей, но каждый раз были вынуждены уходить ни с чем, а иногда даже с погибшими сотрудниками, после стычек с отрядом абреков.

    Вот и сейчас Зайна с беспокойством думала об известии, которое принес Зелимхан. Уже в течении десяти лет для неё дни и ночи летели только в страхе за мужа.

    Когда Хамзат подался в абреки, Бек-Мурза сказал ей:

    - Ты ещё совсем молода, а мирной жизни у Хамзата уже не будет. Даже если он сдастся властям, его неминуемо ждет расстрел. Никто тебя не будет винить, если ты предпочтешь вернуться в дом своих родителей.

    Бек-Мурза говорил то, что должен был сказать. Он прекрасно знал, что Зайна была подстать его мужественному сыну, что такие трудности нисколько не поколеблют её. Именно за её не по-женски мужественный нрав, в сочетании с настоящей женственностью, он и любил её больше всего. С тех пор, как она появилась в их доме, все здесь изменилось. Каждый раз, встав на утренний намаз, он видел, что Зайна уже давно справилась со всеми домашними делами, и её бодрый и веселый голос заряжал всех с самого утра, никто не видел на неё лице и тени недовольства. Даже Хамзата, этого сурового и молчаливого мужчину, который, вплоть до двадцатипяти лет, отказывался жениться, как будто подменили. Бек-Мурза не раз, с отеческой нежностью, замечал какие взгляды бросали они друг на друга, видел, как счастливы они друг с другом. Она принесла в их дом счастье, и ему было очень обидно, что это счастье для её любимой снохи было столь недолгим.

    Зайна была тронута той отеческой заботливостью, с которой Бек-Мурза говорил с ней. Нет, она не собиралась обратно в дом родителей. Она ни разу не позволила себе усомниться в том выборе, который она сделала. Для неё Хамзат был добрым и ласковым мужем, настоящим мужчиной, которым и должен был быть в её понимании чеченец. Тем более сейчас, когда для него настали столь трудные времена, она считала своим долгом остаться в этом доме.

    Когда она ездила навестить дом своих родителей, её отец, почти ровесник её свекра, сказал ей:

    - У тебя всегда есть дом, в который ты можешь вернуться, если пожелаешь. Мирной супружеской жизни у тебя уже не будет. Да и муж твой не может вечно бегать по горам. Пока эта власть коммунистов, которая висит на нас тяжким бременем, не спадет, нет шансов у твоего мужа. Но лично я предпочитаю видеть тебя женой абрека, чем женой опозоренного труса! Он поступил так, как и должен был поступить. У такого благородного и мужественного человека, как Бек-Мурза, не могло быть иного сына. И если ты предпочтешь остаться в доме у мужа, то я тобой буду только гордиться, тем более, что это твой долг.

    Отец Зайны, Турпал-Али, был уже очень больным человеком. Долгие годы северных таёжных лагерей сделали своё дело.

    Тогда, когда советская власть утвердилась уже в Чечне, начались репрессии. Под видом борьбы с кулацкими элементами, сотрудниками НКВД вырубалась под корень наиболее активная и пассионарная часть чеченского населения. Уже то, что чеченец не так посмел посмотреть на представителя власти, в порыве гнева вырвавшееся слово в адрес этого режима, являлось предлогом для ночного визита людей в форме, обычно после таких визитов люди исчезали, и, как правило, навсегда.

    Не обошелся таким визитом и дом Турпал-Али, отцом у которого был известный в Гихах мулла, человеком глубоко набожным, и исключительно порядочным. Он давно потерял жену, она скончалась при родах Турпал-Али, который был его единственным сыном, и больше он не женился.

    В ту злополучную ночь, двадцатипятилетний Турпал-Али только что вернулся с поля, где задержался до глубокой ночи, и теперь распрягал лошадь, когда напротив их дома остановился, известный всем, мрачный и неумолимый воронок. Он бросился в дом, и увидел, что отец, положив рядом с собой ружье и саблю, приготовился к сопротивлению, и не собирался так просто дарить им свою жизнь. Он сказал бежать Турпал-Али через огороды, но, увидев его решительность, с которым он начал заряжать пистолеты и ружья, лишь одобрительно кивнул.

    Громко зазвучал «Ясин»* и первые же залпы скосили двух сотрудников НКВД, которые осторожно пробирались к дому муллы. Из воронка застрочил пулемет, в дом полетели гранаты. Перебегая из окна к окну, отец и сын, бок о бок, меткими выстрелами укладывали одного за другим ночных гостей. Дом превратился в бастион. Над селом звучно разносились строки последней предсмертной суры муллы. Перестрелка продолжалась около получаса, и после того, когда у них закончились боеприпасы, отец и сын, эти два могучих барса, бросились с обнаженными саблями на врагов, но не успели даже добежать до них, были скошены пулеметной очередью. Мулла скончался на месте. Раненного Турпал-Али увезли в Грозный.

    Сильный организм справился с ранениями, но впереди его ждала жизнь, полная всяческих лишений. Он был осужден сроком на двадцать лет, и был этапирован в один из лагерей ГУЛАГА.

    Ему повезло. В лагере, где он оказался, уже были его земляки, около двух десятков чеченцев и ингушей. Они его приняли настолько хорошо, насколько позволяли эти суровые условия промозглого севера.

    Здесь, среди этого бесчувственного и униженного скота, среди резких контрастов человеческих отношений, среди убийц и насильников, чеченцы являлись своего рода анклавом, островком, к которому мечтали прибиться те немногие русские интеллигенты, которые, в силу своей изнеженности и неподготовленности к подобным суровым и экстремальным условиям, терпели особые лишения и унижения. Это было место, где нужно было не только показать зубы, а пустить их в ход, запрятать, искоренить всякую жалость к себе и к окружающим, место, где срабатывал основной инстинкт – неуемное желание выжить! Многие старались сделать это любой ценой, перешагивая через всё, через гордость, через мировоззрение, переступая через принципы, ломая свои, и при возможности и чужие судьбы. Более или менее достойно здесь могли жить только хищники.

    Именно таковыми и являлись чеченцы! Только они старались не подстраиваться под лагерные законы, а дерзко подстроили эти законы под себя. Все видели, что может небольшая группа, сплоченная общей бедой, связанная кровным братством, которое они принесли, с далеких отсюда, кавказских гор. И в сочетании с природным мужеством, с гордым и благородным нравом, эта небольшая кучка людей смогла совершить, казалось бы, невозможное, а именно, - выжить среди этой враждебной многотысячной толпы, и не только выжить, а сломать и заставить с собой считаться эту толпу, в своем подавляющем большинстве не связанную никакими моральными и нравственными принципами.

    Не все смогли вернуться с лагерей, много погибло в частых лагерных стычках, некоторых подвело здоровье, а Турпал-Али вернулся, вернулся на родину почти одновременно но своим народом, который также возвращался из высылки.

    Вот и сейчас, слушая свою дочь Зайну, муж которой тоже оказался жертвой этого беспредела властей, Турпал-Али старался всячески поддержать её.
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество.
    « Ответ #2 : Январь 23, 2011, 12:35:10 am »
  • Publish
  • 0
    Глава третья.



    Новый день принес ещё большее беспокойство. Уже по всему селу ходили разговоры о скорой карательной операции спецотрядов КГБ против отряда Хамзата.

    Ближе к полудню в дом бывшего учителя пришел сельский мулла Хизир. Бек-Мурза всячески старался не показывать своего беспокойства. Поговорив о всяких бытовых мелочах, мулла перешел к делу, с которым пришел к нему:

    - Бек-Мурза, я завтра поутру отправляюсь в горы, где постараюсь отыскать Хамзата. Со мной идет один надежный человек, у которого также родственник там, в горах, вместе с твоим сыном. Я собираюсь попытаться спасти хотя бы тех, кто ещё может надеяться на жизнь. Насчет своего сына ты и без меня знаешь, его не пощадят, и не возьму я на себя грех, попросив его сдаться. Может у тебя есть послание для сына, чтобы ты передал его через меня, один только Всевышний знает, суждено ли вам свидеться.

    Бек-Мурза знал Хизира как честного и глубоко верующего человека, и не сомневался в искренности его намерений.

    - Передай ему, чтобы он сам попытался убедить тех, кто ещё может вернуться - сдаться властям, чтобы попытался сохранить хотя бы эти жизни, а ему лично…, что я могу сказать, да направит Аллах правильно его руку и стопы, и да возблагодарит тебя Всевышний за твои старания, Хизир.

    Как Бек-Мурза не старался сохранить спокойный вид, Хизир понял, какие чувства он сейчас переживает, и попытался, хоть как-то, его успокоить:

    - Хамзат отлично знает горы, мы будем за них молиться, да прибудет с ними милость Аллаха.

    Отказавшись от обеда, сославшись на неотложные дела, Хизир удалился.

    Хизир был уже достаточно пожилым человеком. Небольшого роста, с крепкой и твердой осанкой, и седой бородой, которая была окрашена хной, и от этого приобретавшая рыжеватый оттенок. Всю свою жизнь он посвятил служению Господу и своему народу, пытаясь нести утешение в любой, нуждавшийся в этом дом. Он успевал везде. И при улаживании спорных земельных вопросов, и вопросов связанных с браком. Одного его авторитета, порой, было достаточно для примирения кровников. Нелегкая у него самого была судьба. Отца своего он помнил смутно. Он погиб в тех далеких боях с отрядами Деникина под Гойтами, когда чеченцы поверив декларациям большевиков, всем народом выступили на защиту молодой советской власти. Святая наивность, знать бы им тогда с кем они имели дело.

    Еще будучи юнцом, Хизира отправили учиться богословию в далекий Самарканд. Там, вместе с обширными знаниями в области Ислама, Хизир приобрел и большую набожность. Именно в Самарканде его застала весть о выселении вайнахов, и он уехал к ним, к своему народу, чтобы хоть посредством слова Божьего облегчить участь несчастных людей. Он был незаменим везде, и боль каждого правоверного мусульманина принимал как личную. Его регулярно вызывали на допросы в известное учреждение, пытаясь заставить его проводить нужную власти политику и агитацию. В один из таких вызовов, у него зашел спор с одним из начальников, который пытался убедить Хизира в ложности его религиозных взглядов. «Ну вот смотри» - убеждал его начальник, - «вы утверждаете, что ничего не может быть помимо воли вашего Аллаха, а я могу лично тебя хоть сейчас посадить, расстрелять или отпустить домой, все что захочу, именно то, что захочу я, так где же твой Аллах, он есть?» Хизир ответил с присущим чеченцам юмором:

    - Он то есть, только глядя на тебя понимаю как Он терпелив!

    Власть так и смогла сделать его «ручным» муллой, и он продолжал нести покой в дома нуждавшихся, насколько это было в его силах.

    И судьба Хамзата и его товарищей его очень волновала, он готов был им всячески помочь, хотя бы тем, кому эта помощь ещё может оказаться полезной.

    На следующий день, ещё до рассвета, Хизир собрался в дорогу. С ним был двоюродный брат Сайд-Эмина, одного из тех, которые вместе с Хамзатом скрывались в горах. Он знал, где их искать, и нередко, в большой тайне от всех, часто наведывал брата в горах, и когда Хизир попросил его пойти вместе с ним, не раздумывая, согласился. Он и сам уговаривал Сайд-Эмина вернуться домой, и сдаться, тем более, что на нём не было крови. Иногда ему казалось, что уже уговорил, но боязнь перед неминуемой тюрьмой и унижениями, был в нем сильнее, да и товарищей он не хотел уже покидать.

    Из села Хизир, вместе со своим спутником Алибеком, постарались выйти как можно незаметно.

    Они шли по узким горным тропам, которые после недавнего дождя, превратились в непроходимую жижу, но их лошади уже были привычны к таким переходам, и без видимой усталости несли их все дальше и дальше по горному лесу.

    Величественная картина открывалась перед ними. Отвесные скалы, с зависшими на краю маленькими деревцами, бурлящая и мутная, красновато-грязная после дождя, река Гехи, долины, раскинувшиеся внизу, это чистая и девственная природа, которая оживала, разнося повсюду благоухание цветущего весеннего леса, ясное небо и свежий горный воздух.

    Уже ближе к полудню они заметили на большом дереве что-то вроде шалаша, и через секунду их остановил грозный окрик, но затем, узнав спутника Хизира, наблюдатель спустился со своего дерева и подошел к ним. Горячо поздоровавшись с ними, абрек, который представился Хизиру как Эльси, а с Алибеком он был уже знаком, спросил их:

    Что занесло вас сюда, какие хабары* вы нам принесли?

    Это мулла, односельчанин Хамзата, он пришел, чтобы повидаться с ним, проведи нас к нему, или покажи нам точную дорогу в лагерь.

    Уловив сомнение в его глазах, Алибек, улыбнувшись, поспешил добавить:

    Я полностью ручаюсь за этого человека, да и Хамзат его отлично знает, не бойся, я не с агентом к вам пришел.

    Элси одобрительно улыбнулся, и подробно объяснил, как пройти к лагерю.

    Хамзат с товарищами встретили Хизира очень почтительно. Некоторые были с ним лично знакомы, другие же, видя уважение, которое оказывает ему Хамзат, решили про себя, что человек действительно достойный.

    Все готовились к дневному намазу. Хизира как гостя, и как муллу попросили возглавить коллективную молитву. Один из молодых абреков стал мелодично произносить слова азана*.

    После молитвы Хизир с Хамзатом уединились в землянке, чтобы спокойно поговорить. Хамзат уже знал о готовящейся экспедиции в горы отрядов КГБ, и сказал, что уже принял все нужные меры по спасению своих людей, тем более, что это не впервой, однако Хизир ему возразил:

    - Эта операция не имеет ничего общего с теми масштабами, которые были до этого. Сюда перебрасываются целые военные части. Не сомневаясь в успехе, власти даже не сочли нужным сохранить в тайне проведение операции, на этот раз над вами сгустились слишком мрачные тучи.

    Хамзат слушал не перебивая, и, когда Хизир сокрушенно замолчал, начал говорить:

    - Мы не выбирали для себя этот путь. Ты знаешь, что в моем отряде нет ни одного, который разыскивается за грабежи, насилие или бессмысленное убийство. Почти все мои товарищи страдают по вине власти, которая уже столетие угнетает наш народ, меняя лишь обличие, но не изменяя своей кровожадной сущности, власти, которая попирает все моральные основы нашего народа.

    Вспомни хотя бы мой случай, разве был у меня другой выход, чтобы сохранить честь, разве внял бы этот человек, которого я вынужден был убить, моим просьбам? Разве считал он нужным считаться с обычаями и традициями нашего народа, с нашей религией? Нет, не этой участи хотели нам наши деды, пролитая кровь которых ещё не высохла на этой земле. Сколько их костей до сих пор разбросано по этим горам… Если на то будет воля Всевышнего, к ним добавятся мои кости и моих товарищей.

    Глаза Хамзата горели, в нем бушевала ярость, справедливая ярость, которая веками водила в бой сынов этого гордого края. Ярость, которая отказывалась смириться перед силой несправедливости, ярость, которая необходима добру, чтобы победить зло, искоренить его, вырвать хотя бы из своей души.

    - Вот ты Хизир, скажи, насколько спокойно проходят твои ночи, сколько раз лично тебе угрожала власть, требуя прекратить свою общественную деятельность по примирению кровников, по обучению людей религии? Какое зло они видят в том, что люди приходят к согласию, почему пытаются отнять у нас все самое чистое, поощряя все самое мерзкое? Этот путь ведет нас к погибели, мы уже подошли к опасной черте, смирившись со своим положением, мы слишком начали бояться!

    Хизир был очень подавлен, ему нечего было возразить этому мужественному человеку, понимая правильность его рассуждений. Он словно пересказывал то, что и его самого томило и угнетало в душе, мучая от бессилия что-либо изменить.

    Хизир рассказал ему об основной цели своего визита и передал просьбу его отца, Хамзат не спорил:

    - Я никого здесь насильно не держу. Любой из моих товарищей может уйти с тобой, каждый свободен в своем выборе. Мне же нет обратной дороги, и я это понимаю, и не виню судьбу за те испытания, которые выпали на мою долю, так было угодно Аллаху, и ему я полностью доверил свою жизнь и свою душу.

    Они вышли из землянки. На поляне, где располагался лагерь, собрались около двадцати человек. Хизир ещё раз отметил про себя, что они совсем не напоминают лесных оборванцев, да и вооружены были они не плохо, он увидел даже два пулемета. Хамзат, заметив куда смотрит его взгляд, улыбнулся:

    - Это трофейные, отличное оружие, что-что, а оружие делать русские умеют.

    - Братья, - Хамзат обратился к своим товарищам, - против нас направляется серьезная армия, возможно, что будет погорячей, чем в прошлый раз, возможно, это будет наше последнее сражение. Среди нас есть те, которые ещё могут вернуться к мирной жизни. При всем праведности нашего пути, мы не сможем ничего изменить, мы лишь капля, которая не способна заставить течь реку. Мы все молоды, и никто из нас не пресытился жизнью, все отнесутся с пониманием к решению каждого.

    Хамзат назвал несколько имен, которые могли ещё надеяться, что им сохранят жизни, в том числе и Сайд-Эмина, брата Алибека, двадцатитрехлетнего парня, который был здесь из-за обвинения в поджоге сельсовета Гехи-Чу, после того, как у него отобрали, якобы лишнюю, землю, на которой жили его предки, оставив небольшой клочок, где он не мог даже построить конюшню, не снося остальные хозяйственные постройки.

    Никто с Хизиром не собирался уходить. Напрасно они с Хамзатом к ним взывали, приводя разные доводы, власти не верил никто. Лучше умереть с оружием в руках на родной земле, чем сгнить в лагерях где-нибудь на севере, – был ответом каждого. Хизир понял, что уедет ни с чем.

    Он пробыл в лагере ещё несколько часов. Ему было искренне жаль этих людей, которые были оторваны от своих семей, от родного дома, и жили, полную тревог и опасностей, жизнью. Да и этой жизнью им, возможно, осталось жить недолго, но здесь не было паники. Чего стоил один сам их предводитель. Почти двухметровый красавец, с обрамляющей мужественное лицо рыжей бородой, темно-русые кудри, и нос, с едва заметной горбинкой. Его широкие плечи плотно обтягивала куртка защитного цвета. При всей суровости жизни, которой он жил вот уже почти десять лет, лицо его оставалось все таким же добрым.

    А ведь Ади на него очень похож, - отметил про себя Хизир, и, понимая, что Хамзат наверняка ждет от него что-нибудь о сыне, зная, что он у него учится, повернувшись к Хамзату, как бы непринужденно заговорил:

    - Ади у меня один из лучших учеников, очень способный и старательный мальчик. Пока в доме есть у тебя такой мужчина, ты можешь быть спокоен, этот сорванец себя не даст в обиду, а его умение себя вести, удивляет даже меня, а ведь я много каких людей видел. Из него точно выйдет толк.

    От опытного взгляда Хизира не укрылась та радость, с которой Хамзат воспринял отзыв о своем сыне, однако дальше, соблюдая обычаи, расспрашивать о сыне не стал.

    Перед тем как тронуться в обратный путь, Хизир посчитал своим долгом взбодрить этих обреченных людей:

    - Все мы приходим в этот мир только раз, приходим только в срок, обозначенный нам Всевышним, и уйдем из этого мира только по Его воле. Сурово с вами обошлась судьба, да и не только с вами, со всем нашим народом. Настал черед и вам принять тот удар, который нам наносит судьба, наносит безжалостно и с роковым постоянством. Мы молимся за вас, и больше ни чем помочь не можем, да и покровитель у вас получше, чем запуганный и униженный народ, и да примет Он вас у себя в раю наилучшим образом!

    Хизир ещё говорил, говорил про память предков, которую хранят эти горы, про историю, которая будет к ним более благосклонна, чем судьба, говорил о значении веры, веры в Господа и упование на Его могущество и милость!

    А между тем, размах той операции, которая готовилась против абреков, впечатляла даже видавших виды чекистов. В горы отправлялись специальные военизированные части, обученные к ведению боевых действий в горах. Все возможные пути прорыва абреков, были наглухо перекрыты, у осажденных не оставалось шансов, на этот раз с ними решили покончить окончательно.

    В доме Бек-Мурзы царила подавленная тревога. Даже маленький Ади понимал для чего мимо их села проехала целая колонна грузовиков, набитых солдатами, углубляясь в горы. Но он считал своего отца сильней, и нисколько не сомневался, что его «самый сильный отец победит!», о чем с гордой уверенностью и заявил своей матери. Зайна лишь прижала его к себе, пытаясь спрятать от ребенка слезы, которые ручьем лились из её глаз.

    На следующий день операция началась. До них доходили раскаты артиллерии, которая била по горным массивам, иногда даже трескотня пулеметов была слышна столь отчетливо, что сжимало сердца у людей, искренне сочувствующих повстанцам. То там, то здесь поднимались клубы дыма над горами, то горел лес, который ещё не успел набраться жизни после зимней спячки. Три дня сновали туда-сюда грузовики с солдатами и «уазики» с теми или иными офицерскими чинами. Действительно, масштабы операции были внушительными.

    Скоро войска начали оттягивать с гор. Пронесся слух о гибели Хамзата и полном разгроме отряда абреков. Село погрузилось в траур. Все были подавлены. Народу в очередной раз показали, что их ждет в случае неповиновения.

    Через несколько дней Бек-Мурза с Хизиром отправился к одному военному чиновнику с просьбой выдать тела погибших абреков, чтобы они смогли их похоронить по-человечески. Им грубо ответили отказом, ни одного тела так и не было выдано. Тщетно они обивали пороги разных начальников…

    Они отправились к месту недавнего боя, после снятия оцепления района, в надежде отыскать хотя бы одно тело, чтобы предать его земле, но увы, все было напрасно, поиски ни к чему не привели. Они видели лагерь, в котором был накануне Хизир. Землянки стояли развороченные, как будто здесь пронесся огненный смерч. На выжженных деревьях ещё дымил мох. Небольшие оборонительные сооружения, окопы в средний человеческий рост, на дне которых валялись пропитанные кровью повязки, которыми раненные чеченцы пытались, видимо, перевязать раны.

    Вдруг взгляд Хизира упал на одну окровавленную полусгоревшую тряпку на дне окопа, и он сразу же узнал в ней ту, защитного цвета, куртку, в которую был одет Хамзат, когда он видел его в последний раз. Он понимал, что сейчас не тот случай, когда нужно что-нибудь скрывать и сказал о находке Бек-Мурзе. Старик выслушал все стараясь не терять достоинства, и не показывать ту боль, которая рвала на части его сердце в этот момент. У него теплилась ещё надежда, но после этой находки, подтверждающей гибель сына, слёзы невольно хлынули у него из глаз. Старик плакал. Он не видел и не чувствовал слез, которые обильно текли по его старческим щекам, он сам сгорал в том огне, который сжег его сына. Но он выдержал удар, выдержал его с достоинством, и теперь стыдился своей минутной слабости.

    Слух о находке разнесся по селу, Бек-Мурза начал принимать соболезнования. На сельском кладбище появился могильный камень с возвышавшимся над ним шестом, в знак мученической гибели похороненного, однако самого могильного холма не было.

    О случившемся постепенно начали забывать, и село зажило вновь своей обычной и размеренной жизнью. Лишь родителям Хамзата, убитых горем, и от этого ещё больше состарившихся, и жене, которая не снимала траура, время так и не принесло облегчения. Но жизнь продолжалась, продолжалась она и для Зайны, которая теперь видела свою единственную радость в жизни в своем сыне.

    Ади старался, как мог, поддержать мать. Несмотря на свои детские годы, он отлично осознавал случившееся, но природная твердость характера, присущая мужчинам этого рода, несомненно была и в нем. Он ни разу не позволил себе заплакать в присутствии матери. Лишь втайне бегал на кладбище, и там, прижавшись к могильному камню, горько и горько плакал. Он будто обнимал своего отца, прижимаясь к его груди, но чувствовал только холод мертвого камня. Как ему не хватало этих объятий, его колен, на которые он любил забираться в те недолгие минуты, когда ночью отец втайне приходил в дом. Как он отказывался спать, ожидая вот-вот услышать знакомый шепот, и как вскакивал, увидев во сне его родное лицо. Теперь только вот этот камень, который он так обильно поливал своими детскими слезами. Необъятная скорбь томилась в этом маленьком сердце. Мать часто замечала его покрасневшие от слез глаза, и сердце её обливалось кровью, когда она видела с каким упорством он скрывал от неё своих чувств, не желая делать ей ещё больнее Как трогательно было проявление такого мужества у этого ребенка.

    Зайна очень изменилась после гибели мужа. Эта красавица-хохотушка, за добрый и веселый нрав которой, любили все односельчане, была неузнаваема. Хотя красота этой двадцатисемилетней женщины и не померкла ещё, но черный траурный платок и отпечаток неугасаемой печали, создавали весьма мрачный облик. Как она не старалась держаться, но эта святая скорбь сразу бросалась в глаза. Сколько ночей она провела в безутешных рыданиях.

    Человеческие слезы – сколько же их отпущено для одного человека, какое количество их могут выплакать глаза, почему они так тесно связаны с сердцем, которое и поднимает эту волну? Если бы слезы были подобны горному ручейку, который стачивает камень, то уже давно они проложили бы себе русло на её щеках. Как много, порой, бывает слез для одной человеческой жизни!

    Лишь где-то там, в самой глубине души, она отказывалась верить разуму, верить этой окровавленной и полусгоревшей куртке. Ну и что, что власти объявили о его смерти, разве она видела тело, разве кто-нибудь его видел? Ну и что, что против него была направлена целая армия, он все равно был умнее и хитрее их! Даже то, что кровь на найденной в горах куртке совпадала с группой крови Хамзата, не служило для неё окончательно убедительным доводом. Она верила своему сердцу, но шло время, и она постепенно теряла ту крупицу надежды.

    Постепенно начали появляться слухи о подробностях гибели Хамзата. Они были разные, но основным было то, что власти заключили о его смерти, якобы, со слов одного пленного абрека, который сказал, что сам видел, как смертельно раненный Хамзат упал в реку, которая и унесла его тело, и что власти слукавили о том, что нашли его тело, поспешив отрапортовать об успешном завершении операции.

    Шел 1976 год .
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн Орлеана

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1676
    • Карма 582
    • Пол: Женский
    • Служу Свободе и Справедливости!
    • Уважение: +30
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #3 : Январь 23, 2011, 02:38:31 pm »
  • Publish
  • 0
    bislan, спасибо! Прекрасный рассказ. Читала и плакать хотелось.
    Это бой не на жизнь, а на смерть и до смерти
    Наша ненависть пусть ваш сожжет Вавилон!
    Запасайтесь гробами, кремлёвские черти!
    Пусть тротил и свинец истребят ваш закон!
    Государство рабов и вождей-изуверов...
    Пусть ответит за всё эта злая sвинья:
    За Чечню, и за Грузию полною мерой,
    И за то, что сидели такие, как я!

    Борис Стомахин

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #4 : Январь 23, 2011, 03:02:35 pm »
  • Publish
  • 0
    орлиана!!должно быть и продолжения.
    мне тоже расказ понравился.
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн Орлеана

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1676
    • Карма 582
    • Пол: Женский
    • Служу Свободе и Справедливости!
    • Уважение: +30
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #5 : Январь 23, 2011, 03:07:34 pm »
  • Publish
  • 0
    должно быть и продолжения.

    Жду!
    Это бой не на жизнь, а на смерть и до смерти
    Наша ненависть пусть ваш сожжет Вавилон!
    Запасайтесь гробами, кремлёвские черти!
    Пусть тротил и свинец истребят ваш закон!
    Государство рабов и вождей-изуверов...
    Пусть ответит за всё эта злая sвинья:
    За Чечню, и за Грузию полною мерой,
    И за то, что сидели такие, как я!

    Борис Стомахин

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #6 : Январь 25, 2011, 12:33:32 pm »
  • Publish
  • 0
    Глава четвертая.



    Прошло два года. Осенью похоронили Халипат, мать Хамзата, которая так и не смогла смириться с гибелью сына. До утра над ней читал Коран мулла Хизир, и на рассвете истерзанное сердце бедной старушки перестало биться. Она умерла легко, всё приговаривая, что наконец-то обнимет своего сына. Её похоронили рядом с могильным камнем Хамзата, это было её последнее желание. Она уже обрела наконец-то свой покой.

    Месяцем позже умерла и Хадижат, здоровье к которой так и не вернулось после рождения третьего ребенка. Она так и жила все это время, не находя покоя из-за того, что невольно послужила причиной деяния, совершенного Хамзатом, и вынудившего его уйти в горы.

    Беды уже окончательно доконали Бек-Мурзу. Из статного и крепкого старика он превратился в высушенного невзгодами старца. Лишь внук Ади был для него настоящей отрадой. Это был Хамзат в детстве. Такой же живой не по годам ум, за те два непростых года он заметно возмужал, и уже начинал быть настоящей опорой для своей семьи. Можно было только удивляться жизненной силе этого одиннадцатилетнего мальчишки.

    Но радость иногда приходила и в этот дом. После многолетней бездетности, жена Зелимхана родила сына. Назвали Хамзатом.

    Шли годы. Ади успешно закончил школу. Он превратился в стройного и красивого парня, по которому уже вздыхала не одна сельская красавица.

    Зелимхан, не найдя работу на родине, начал ездить каждый год на заработки, или на «шабашку за длинным рублем», как шутливо называли чеченцы эти сезонные поездки. Это была тогда обычная практика.

    В то время многие чеченцы и ингуши колесили по стране в поисках работы. Как правило, они устраивались рабочими на многочисленные стройки, которые велись в то время по всей стране. Это был почти каторжный труд, тяжелая физическая работа. С раннего утра и до позднего вечера они трудились, чтобы заработать себе на жизнь. Зная их выносливость и честный подход ко всему, за что они брались, их везде ждали с распростертыми объятиями. Кому-то везло, и они находили более или менее достойную работу, кто-то даже женился на местной русской девушке и оседал где-нибудь в российской глубинке, редко теряя при этом связь со своей исторической родиной. Постепенно чеченцы интегрировались в советское общество.

    Осенью Ади попытался поступить в институт. Но столкнулся с проблемами, которые сопровождали его, как сына «бандита». Его успешно провалили на экзаменах, и он вернулся домой, нисколько не отчаявшийся поступить в следующем году.

    Зайна жила до сих пор в доме мужа. Она так и не сняла траура. Не раз ей за эти годы намекали знакомые женщины, что если бы она вернулась в дом родителей, что появился бы мужчина, который её непременно сосватал бы, но она и слышать ни о чем подобном не желала. У неё был сын, которого любила той сильной и необъятной любовью, на которую была способна только мать, и была память о муже, которую она не предала бы ни за что на свете.

    Зайна уже начала высматривать среди местных девушек невесту для Ади, но когда начинала об этом разговор с самим сыном, он смущенно краснел, и обычно пытался перевести разговор, отшучиваясь, что его невеста ещё не родилась.

    В дом шумно ввалился Ади вместе с друзьями. Они работали весь день в поле, и теперь вместе пришли пообедать. Зайна быстро начала хлопотать на кухне. Она любила эту задорную и веселую компанию друзей Ади:

    А где Ахмед? – спросила Зайна про их друга, - почему его нет с вами, он разве не был с вами в поле?

    У Ахмеда сегодня старший брат Магомед женится, у него было дома много дел.

    Ах да – вспомнила Зайна, - я и забыла совсем.

    Мы тоже сейчас собираемся к Ахмеду, нужно ему помочь с приготовлениями.

    Там будет и Айшат, тетя Зайна – весело сказал Хасан, который теперь веселился, видя смущение Ади.

    Зайна знала, что её сыну приглянулась двоюродная сестра их друга Ахмеда, и всегда очень смущался, когда говорили о ней в его присутствии. Вот и на этот раз он пытался отшучиваться, стараясь подавить в себе смущение. Вся компания забавлялась. Но когда на столе появился горячий обед, друзья, оставив Ади в покое, принялись за еду.

    Под вечер в селе послышались автомобильные гудки, перекликаясь с ружейными выстрелами, которые всегда сопровождали всякую чеченскую свадьбу. Колонна из легковушек въезжала в село. Местные мальчишки бросились к своим баррикадам, которые они соорудили на дороге, по которой должна была проехать свадебная кавалькада. Это был старый чеченский обычай. Вся свадебная колонна испокон веков останавливалась, когда мальчишки заграждали дорогу. Их никто не бранил, не гнал с дороги, и хмурые мужчины, с умиленной улыбкой давали им разные подарки, деньги, чтобы они освободили дорогу. Как только стороны договаривались, эти маленькие разбойники тут же убирали все с дороги, и довольные, с веселым гамом, неслись вслед за свадебной процессией.

    В доме жениха все было готово к празднику. Туда сюда сновали нарядные девушки и женщины, родственницы жениха или просто соседки, которые помогали готовить разные кушанья и обслуживать многочисленных гостей. Тут же были и Ади с друзьями. Они помогали таскать женщинам тяжелые котлы с всевозможными угощениями, заводили и рассаживали гостей, и стояли незримо в углу, готовые выполнить любое распоряжение. Гости были во всех комнатах. По обычаю, самого жениха не было на свадьбе, но для его друзей была отведена отдельная комната, где веселились они. У чеченцев не принято сидеть всем за общим столом на свадьбе. Молодые были вместе с молодыми, более старшие по возрасту тоже в отдельной комнате, женщины - в женской комнате. Тут же стояла и невеста, одетая в белоснежное свадебное платье, с прозрачной вуалью, закрывавшей лицо.

    Веселые шутки разносились по всему дому, а гости все прибывали и прибывали. Здесь не было не хороших или плохих гостей, бедных или богатых, званных или незваных, желанных или нежеланных, были только гости, все они были желанные, все они были дорогие. У чеченцев есть поговорка: «Гости - подарок Аллаха». Угощения хватало для всех. Пьяных не было, ибо алкоголя на чеченских празднествах бывает лишь мизерное количество.

    Из зала, где сидели мужчины, послышались голоса, с требованием привести к ним невесту, и в сопровождении тети жениха, невесту завели к ним. Согласно обычаю, пышных и праздных речей никто не произносил, лишь один мужчина, который был уполномочен остальными, встал и красивыми и добрыми словами пожелал счастья молодым. Потом начался ритуал «по развязыванию языка», неизменный чеченский обычай, который идет из глуби веков. Суть его заключается в том, что невеста хранит молчание, не отвечая ни на какие вопросы. Дальше уже, каждый индивидуально, должен и «развязать язык», то есть добиться от неё какого-нибудь слова. В ход идут подарки, деньги, разные уловки, но в итоге мужчина, который услышал её голос, попадает в число тех, с которыми уже невеста в последующем заговорит. Этот обычай не распространяется на женщин, и перед ними хранить молчание невеста не обязана.

    Со двора послышались зажигательные звуки лезгинки, и гости вышли во двор. Под освещенным навесом стояли два полукруга, женская и мужская половины, а в кругу уже плясала в танце первая пара. Танцор кружил возле своей партнерши, то преграждая ей путь, то также резко освобождая ей дорогу, направляя рукой её движение, и она подчинялась, понимая этот язык танца. Девушка словно парила над землей, плавно переставляя ноги, словно лебедь плыла по кругу, с гордо вскинутой головой. Мужчины хлопали в такт, кто степенно, а кто задорно, с веселыми и подбадривающими выкриками.

    Ади с друзьями тоже вышли во двор. Мужчины по очереди выходили в круг, и у каждого был свой стиль танца, а танцевать умели все.

    Ади поискал глазами Айшат в стороне, где были девушки. Она, красивая и нарядная, стояла, прижавшись к своей тете, и следила глазами за танцем. Очередной танцор вдруг пригласил в круг именно её. Она попыталась, было, отказаться, но тетя уже вытолкнула её в круг. Она вскинула руки и плавно поплыла по кругу. Ади невольно ей залюбовался. Удивительно грациозное, гибкое и молодое тело, длинные черные волосы, спадавшие по спине, милое и красивое лицо. Она была очень хороша, а та легкость в танце… Вдруг легкий толчок Хасана вывел его из оцепения:

    - Вот уже скоро до тебя дойдет очередь, не упускай возможность и пригласи её на танец, ты же не можешь вечно со стороны на неё глазеть.

    Ади попытался что-то возразить:

    Ахмед наш друг, мне будет неудобно перед ним, если он узнает, что мне нравится его двоюродная сестра.

    А кому она не нравится? Главное чтобы ты ей понравился, а Ахмед на то и друг, чтобы желать тебе только хорошего.

    Тамада указал на очередь Ади и вызвал его в круг, и Хасан решительно подтолкнул его. Уже подготовленная Хасаном Мадина, сестра Ахмеда, вытолкнула и Айшат. Краска залила ей лицо. Ей давно нравился Ади, и теперь она боялась, что кто-нибудь увидит её смущение.

    Первый круг они сделали отдельно, каждый в своем танце. Потом Ади, рукой незримо направляя её, подвел к месту, где сидели самые старшие гости, и Айшат закружилась в танце. Этой парой любовались все, они ласкали и приковывали взгляд, удивительно гармонично они смотрелись вместе. По окончании празднества их признали самой красивой парой. Это был одним из самых счастливых дней в их жизни.
    « Последнее редактирование: Январь 25, 2011, 01:14:53 pm от bislan »
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #7 : Январь 25, 2011, 12:34:37 pm »
  • Publish
  • 0
    Глава пятая.





    Несколько дней Ади пытался не искать встречи с Айшат, но понимал, что долго так продолжаться не может, и что он должен все таки открыться ей, но сама эта мысль приводила его в ужас. Он пытался представить себя в этой роли, стоящего с заложенными за спину руками, и искавшего нужные слова. Он перебирал множество вариантов, иногда даже останавливался на чём-то, но наступившее утро рассеивала его решительность, которая в других делах никогда не давала сбоев. Ади и сам был удивлен происходившим с ним, так как чувство, нахлынувшее на него, не было ещё ему знакомо. Он не был уверен, что стоит с ней пока говорить об этом. Хотя ей и было уже шестнадцать лет, и в этом возрасте у них в селе многие уже замуж выходят, но все равно он считал, что можно ещё подождать, тем более у него уже и армия на носу.

    Объяснение получилось неожиданно на «белхи» у родственников матери Ади. В тот день собрались все молодые парни и девушки из села, и помогали готовить саманные кирпичи для строящегося дома. Это было обычным делом для чеченских селений, когда строиться помогали всем селом, и такого рода мероприятия всегда были маленьким праздником для сельчан.

    Работа сопровождалась веселыми шутками, розыгрышами с условным сватовством, повсюду доносились, то веселый смех, то шутливая песенка, которую обычно затягивали «жеро», разведенки, которые всегда считались острыми на язык. Досталось и Ади с Айшат, которые были здесь на виду. Девушки месили ногами глиняную жижу, а Ади вместе с остальными парнями подносил уже замешенную глину и аккуратно укладывал его в многочисленные деревянные формочки,

    - Ты посмотри на Ади, он от волнения не может в формочку правильно глину уложить, так он нам всю работу испортит – и все дружно залились незлобным смехом над шуткой двоюродной тети Ади, известной «острячки» Петимат.

    За друга тут же вступился Хасан, тоже известный балагур, и воспользовавшись отсутствием здесь её мужа, пошутил в ответ:

    - Вот если бы ты тоже не сильно тогда увлеклась глиной, а присмотрелась бы повнимательней к своему мужу, или точнее, что там скрывается за его большущим носом, то, возможно, никакая девушка до сих пор и не спросила бы его «почём?»*.

    Вся опять рассмеялись над его острой шуткой.

    Однако Петимат не растерялась:

    - Да когда я увидела этот нос, я и не пыталась что-либо за ним рассмотреть, он меня пленил, и до сих пор не отпускает. Раз мужчина, то и нос должен быть соответствующий, не курносым же ему быть как девушка.

    Все опять дружно рассмеялись, а Петимат и не думала угомониться, и в итоге досталось и Айшат:

    - Ты хоть смотри куда ступаешь, а то вдруг провалишься в глину, и незачем Зайне тогда такая чумазая сноха.

    Но Петимат уже попалась на язык Хасана:

    - Её то стоит только отмыть, и будет как новая, и такая же красивая, а твоего мужа сколько не мой, а нос меньше не станет, а красивей и подавно.

    - А я себе мужа выбирала не на полку ставить, чтобы им все любовались, раз мой, значит для меня самый красивый - и Петимат образно приласкала его нежными словами под новый взрыв хохота.

    - И потом, не всем так везет как некоторым, слишком откровенно намекая на Айшат, продолжала Петимат – тут уж и парень хоть куда, и в красоте хоть с девушкой поспорит.

    Ади исподволь наблюдал за реакцией Айшат на эти слова, и увидел, что она в ответ только смущенно улыбнулась своей очаровательной улыбкой.

    Работа кипела до обеда, а после еды, начались танцы. Перемазанные глиной парни и девушки, пара за парой, отплясывали лезгинку. Неофициальность придавала танцам особый ритм и привлекательность.

    Попытались вытолкнуть в круг и Ади, но он решительно отказался. Он решил - либо он сейчас поговорит с Айшат, либо это отодвинется опять на неопределенный срок, тем более и случай сейчас был, более чем, подходящий. О своей идее он тут же сообщил Хасану. Друг его радостно поддержал, и тут же убежал устраивать эту возможность. Ади увидел как к Айшат подошла Мадина, сестра их друга Ахмеда, и шепнув ей что-то на ушко, отвела её в сторону. Через минуту прибежал Хасан, и сказал идти за ним, так как Айшат уже ждет его. У Ади бешено заколотилось сердце, по всему телу побежала уже знакомая дрожь, дрожь, которую он испытывал каждый раз, когда видел свою Айшат.

    Они вместе с Хасаном зашли за дом, где уже стояла Айшат вместе с Мадиной. Хасан подмигнул Мадине, и они отошли чуть в сторонку, давая возможность влюбленным поговорить.

    Они стояли в двух-трех метрах друг от друга, как и полагается в подобных случаях, и оба переживали одинаковые чувства.

    Айшат скромно и смущенно опустив глаза, перебирала пальцами свой, измазанный глиной, подол платья.

    Ади волновался не меньше, но затянувшееся молчание, хотя оно и так все говорило без слов, нужно было как-то прервать:

    - Айшат – начал Ади, - я думал мне много чего будет тебе сказать в этот момент, которого я так ждал, но сейчас я не нахожу слов. Прошу сказать мне, могу ли я приходить к тебе на свидания и надеяться, что ты придешь?

    Девушка густо покраснела, ей хотелось сказать - я буду не только приходить к тебе на свидание, а буду отныне ждать только этой минуты, жить только тем днем, когда увижу твоё любимое лицо, но вместо этого она произнесла тихо и чуть слышно только одно слово:

    - Да!

    Только одно слово, но как много смысла бывает, порой, в одном слове. Как много было его для них обоих в этом одном слове – да! С одного слова начинается жизнь, полная других слов, но всегда, особое место занимает это одно, коротенькое слово – да, сказанное именно тогда, когда его так ждут. Это одно слово способно вознести на крыльях и оживить краски жизни, и противоположное слово – нет – способно придавить к земле, и окутать мраком ясный день.

    Когда Ади вернулся домой, он обо всем рассказал матери. Зайна была очень рада за сына, видя его счастливое лицо, тем более ей и самой нравилась эта девушка. Сказала только, чтобы ходил на свидание не чаще двух раз в неделю, на том и договорились.

    Как они оба ждали эти дни, каждый раз с точностью высчитывая срок, когда они могли видеться. Мать Айшат, Зухра, тоже была довольна выбором дочери. Доброму и всегда готовому прийти на помощь Ади симпатизировали все. Она всегда жалела этого мальчика, который так рано остался без отца, а о его тайных посещениях могилы отца на кладбище, знало все село, все отдавали дань его недетскому мужеству, с которым он от всех прятал свое горе.

    Ади до сих пор бывал каждый день на кладбище, только с возрастом слезы сменились молчаливой суровостью. Вот могила бабушки Халипат, чуть подальше лежит его любимая тетя Хадижат, за их могилами так бережно ухаживала Зайна. Здесь же были и очень старые могилы, с покосившимися надгробными камнями, покрытые слоем моха, под которыми виднелись священные слова из арабской вязи. К этим могилам никто не приходил, не остался, видимо, их след в этой жизни, но и эти могилы были ухожены чей-то доброй рукой. Кое-где камни были уже потрескавшиеся, и необъяснимая дрожь бежала по телу, когда он дотрагивался рукой до этих камней, этих молчаливых хранителей истории. Казалось, время не было властно над этим клочком земли, именно здесь ощущалось холодное дыхание вечности. Сколько поколений чеченцев приносили сюда своих умерших, вручая их тела земле, а души Господу. Как много, скупых мужских и горьких женских, слез знала эта земля… Сколько тайн схоронено здесь, сколько судеб изменила эта земля…

    Над некоторыми могилами возвышались точно такие же шесты, который был и над могильным камнем его отца.

    Ещё в детстве, когда пятилетний Ади приходил сюда вместе с дедом, он спросил тогда:

    - Почему над некоторыми могилами есть высокие палки, а над другими их нету, это означает женские и мужские могилы?

    - Нет Ади, то, что ты называешь высокими палками, это «ковсар», их ставят над могилами павших героев!

    - Я тоже хочу быть героем, и чтобы и над моей могилой тоже был «ковсар», - решительно сказал Ади, наблюдая за жестяным всадником на пике «ковсара», которому порывы ветра придавали вид, будто бы он скачет на своем коне.

    Бек-Мурза лишь ласково потрепал его за волосы, улыбнувшись его детской наивности и сказал:

    - Нет внучек, время тех героев уже прошло, и теперь мы все живем мирно, у нас нет больше войны, и дай Аллах чтобы и не было никогда.

    Не знал ещё тогда старый учитель, что не пройдет и четверти века, как вновь эта земля загорится в всепожирающем пламени страшной войны, и что вновь и вновь здесь будут вырастать величественные «ковсары» над могилами павших воинов.

    Но тогда казалось, что эта земля, наконец-то, обрела свой покой. Она через века шла к свободе, бросая на алтарь священной борьбы лучших из своих сыновей и дочерей, шла, продираясь сквозь терни, израненная и окровавленная, не смиряясь и не падая духом. Шла через радости побед и горечи поражений, и если что-то было достойно свободы и покоя, то это была вот эта земля, этот народ, поистине, народ-мученик. Но свобода так и не пришла на эту землю. Видимо ещё не переполнена была чаша той крови, которой нужно было политься на эту землю, чтобы наконец-то взошла её звезда в ореоле величия свободы, чтобы потомки в полной мере осознали цену этой свободы.

    А пока земля жила, жила, обласканная преданной любовью своих сыновей и дочерей!
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

    Оффлайн Орлеана

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1676
    • Карма 582
    • Пол: Женский
    • Служу Свободе и Справедливости!
    • Уважение: +30
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #8 : Январь 25, 2011, 02:09:50 pm »
  • Publish
  • 0
    bislan, спасибо! Если будет продолжение, с удовольствием прочитаю.
    Это бой не на жизнь, а на смерть и до смерти
    Наша ненависть пусть ваш сожжет Вавилон!
    Запасайтесь гробами, кремлёвские черти!
    Пусть тротил и свинец истребят ваш закон!
    Государство рабов и вождей-изуверов...
    Пусть ответит за всё эта злая sвинья:
    За Чечню, и за Грузию полною мерой,
    И за то, что сидели такие, как я!

    Борис Стомахин

    Оффлайн bislan

    • Moderator
    • Ветеран форума
    • ***
    • Сообщений: 3349
    • Карма 393
    • Пол: Мужской
    • mensh.
    • Уважение: +10
    Re: народное творчество. Mansur
    « Ответ #9 : Январь 25, 2011, 02:14:10 pm »
  • Publish
  • 0
    bislan, спасибо! Если будет продолжение, с удовольствием прочитаю.
    будем надеется что будет.
    Д.МЕДВЕДЕВ: Да, это вопрос, который довольно часто я слышу. Дело в том, что в Грозном Россия не занималась тем, чем занимались в Цхинвале. Мы занимались обычными вещами, мы просто наводили порядок. Мы просто наводили порядок, мы не занимались уничтожением собственного народа, который формально

     


    Facebook Comments