Автор Тема: 3. А. Кожев. Отзыв на книгу 3. Б. Кипкеевой  (Прочитано 2157 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Пшашэ

  • Гость
"НАРОДЫ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО И ЦЕНТРАЛЬНОГО КАВКАЗА: МИГРАЦИИ И РАССЕЛЕНИЕ. 60-е ГОДЫ XVIII в. - 60-е ГОДЫ XIX в."

С первых страниц своей работы 3. Б. Кипкеева смело раздвигает канонические рамки научного исследования. Уже во введении вместо того, чтобы обозначить объект исследования и его задачи, обосновать актуальность и научную значимость избранной темы, автор фактически излагает основные тезисы, "доказательству" которых посвящена его книга. 3. Б. Кипкеева настолько уверена в аксиоматичности своих тезисов, что спешит их огласить еще до того, как читатель сможет оценить собственно аналитическую часть монографии: прочность доказательной базы, правильность избранных методов, научную добросовестность и прочие необходимые составляющие подлинно научного исследования. Оригинальность подобного вступления усиливается подчеркнутой озабоченностью автора острыми проблемами российского государства, одной из которых, является, оказывается, "сохранение целостности и неприкосновенности.., внутренних, межэтнических административных границ в связи с территориальными притязаниями на так называемые "исконные земли". 3. Б. Кипкеевой следовало бы знать, что обоснование неприкосновенности административных границ субъектов РФ не входит в круг задач этнологии и истории, кроме того, стремление автора "содействовать осмыслению доминирующей роли государства в формировании этнических территорий" звучит как признание в идеологическом правоверии. Видимо, для автора политического памфлета, претендующего на строгое научное исследование, это необходимое условие.

Фактически невозможно дать полный обзор несуразностей, недомолвок и фактической лжи, из которых состоит работа 3. Б. Кипкеевой. Ими полон весь авторский текст, от первой страницы до последней.

Хочу обратить внимание лишь на несколько наиболее значимых тезисов автора, составляющих основание его позиции и коснуться тех методов, которые он использует для их доказательства.

Во-первых, 3. Б. Кипкеева для обозначения этнополитического пространства исторической Черкесии вводит эвфемизм "Северо-Западный и часть Центрального Кавказа". Собственно географическая локализация объекта исследования некорректна уже, хотя бы потому, что осетины и ингуши, также занимающие Центральный Кавказ, не привлекают внимания автора. Речь идет именно об исторической Черкесии, в этнополитическое пространство, которой были тесно интегрированы северокавказские абазины, карачаево-балкарцы и значительная часть прикубанских ногайцев. Очевидно, даже само это название вызывает неприятие у автора, и он предпочитает использовать "географическую" терминологию с многочисленными оговорками. Затем 3. Б. Кипкеева "великодушно" уступает полную политическую власть над Черкесией Крымскому ханству (с. 10, 11). Причем для доказательства этого автор приводит высказывание французского консула в Крыму К. Пейсонеля. 3. Б. Кипкеева в данном случае очень широко использует метод избирательного подбора источников при полном игнорировании тех, которые противоречат ее утверждениям. Например, тот же К. Пейсонель (который почему-то переименован 3. Б. Кипкеевой в М. Пейсонеля) писал, что "черкесы должны скорее рассматриваться как данники, чем подданными крымского хана. Многие ханы делали безуспешные попытки к полному покорению этих народов, подчинив их тем же законам, что и татары, и особенно приучив их к военной службе; им невозможно было достигнуть успеха" 1. Свидетельствам о номинальном характере власти Крымского ханства над адыгами нет числа 2, но 3. Б. Кипкеева их игнорирует с одной целью: представить адыгов, абазин и ногайцев не субъектами истории, а объектом межгосударственных договоров сначала между Россией и Крымом (1768-1783), а затем после ликвидации Крымского ханства, между Россией и Османской империей, владением которой Западная Черкесия была де-юре по русско-турецким договорам в 1783-1829 гг. Тот простой факт, что верховная власть турецкого султана над адыгами не была никак институциализована и выражалась лишь в признании его в качестве халифа всех мусульман для 3. Б. Кипкеевой также большая тайна. По мысли автора сам факт существования межгосударственных договоров между "признанными субъектами" международного права легитимизирует все мероприятия Российской империи по колониальному проникновению на Северный Кавказ. А вооруженное сопротивление местных народов, вылившееся в вековую Кавказскую войну автор вслед за официальными историографами XIX в. объясняет пристрастием адыгов, абазин и ногайцев (а заодно видимо и горцев Чечни и Дагестана) к хищническому образу жизни.

Единственные народы, для которых 3. Б. Кипкеева делает исключение - это карачаевцы и балкарцы. Они, во-первых, были абсолютно независимы (не только от Кабарды, но и от Крыма и Турции), а во-вторых, вели почти исключительно мирный образ жизни. Что касается второго, то Г. Ю. Клапрот описывал его в следующих выражениях: "Карачаевцы не так пристрастны к грабежам, как их соседи - черкесы и абазины... Они очень трудолюбивы... Все их население состоит из 250 се-мей; они слишком слабы для военного дела, в противополож-ность кабардинцам, их хозяевам и покровителям" 3.

Что касается первого, то история Кавказской войны наглядно демонстрирует, какие народы Северного Кавказа обладали реальной независимостью и политической волей для ее отстаивания. Например, для покорения Западной Черкесии уже после того, как Турция "уступила" ее России в 1829 г., понадобилась тридцатипятилетняя военная компания, которую 3. Б. Кипкеева именует "военно-переселенческой деятельностью российских властей". А Карачай был покорен в ходе одной единственной однодневной экспедиции генерала Эммануэля (1828). Весь пафос описания 3. Б. Кипкеевой издревле независимых (в отличие от адыгов или ногайцев) карачаево-балкарских обществ снижается тем фактом, что численность их населения составляла не более 1 % численности населения Северо-Западного и Центрального Кавказа 4. Примерно такова же была и роль карачаево-балкарских обществ в общем балансе этнополитических потенций народов Северного Кавказа.
3. Б. Кипкеева возмущается тем, что мы в одной из своих работ упомянули о политической гегемонии Кабарды над карачаево-балкарскими обществами, совершенно не принимая во внимание, что этот тезис давно стал общим местом в отечественном кавказоведении. Он сформулирован давно и опирается на большой корпус архивных и нарративных источников, не знать которые не простительно даже для студента дипломника. 3. Б. Кипкеева пытается приписать могущество Кабарды политике Российской империи, "стремившейся формально расширить Кабардинское приставство за счет территории Пятигорья и независимых от Крымского ханства горских народов" (с. 127). Но свидетельства о политической зависимости горцев Центрального Кавказа от княжеских домов Кабарды имеют гораздо более раннюю историю, нежели учреждение института приставства в Кабарде. Например, итальянец К. Главани еще в 1724 г. упоминает в своем описании Черкесии округа Карачай, Чегем, Дюгер-Талкареки (видимо Дигор и Малкар. - 3. К.), зависимые от Кабарды 5.

Степень интеграции карачаево-балкарских обществ в общее этнополитическое пространство Восточной Черкесии была такова, что в XVII в. в русских источниках для обозначения Карачая и карачаевцев нередко используются термины "Карачаева Кабарда" и "карачаевские черкесы" 6. А балкарские общества Урусбий, Чегем, Хулам, Безенги и Малкар вплоть до начала XX в. чаще всего именовались "Пять горских обществ Кабарды". Единственное, в чем мы согласны с автором, так это в оценке необременителыюсти той феодальной ренты, которую взимали кабардинские князья с горцев. Размер ежегодных сборов с вассальных обществ не превышал нормы феодальной ренты, существовавшей в Кабарде, а взамен горцы получали покровительство и военную защиту. Но по мере проникновения на Северный Кавказ России с ее мощной европейски обученной армией значение военно-политического покровительства со стороны кабардинских княжеских домов совершенно девальвировалось. Так что политика Российской империи не создавала, а подрывала могущество Кабарды, которая на фоне военно-политических успехов России стремительно теряла свою власть и авторитет среди горцев Центрального Кавказа. Очень характерно в этом смысле замечание Г. Ю. Клапрота: "Раньше (до начала XIX в. - 3. К.) могущество черкесских князей распространялось на осетин, чеченцев, абазин и татарские племена, живущие в высоких горах у истоков Чегема, Баксана, Малки и Кубани, но их могущество ослабело в результате занятия этих районов русскими. Однако эти князья продолжают рассматривать себя как господ этого народа" 7. Точку в процессе разрушения суверенитета Кабарды поставила прокламация 1822 г. А. П. Ермолова, прямо запретившая кабардинским князьям требовать подати с некогда зависимых горских обществ.

Впрочем, реалии социально-политических отношений народов Северного Кавказа двухвековой давности никоим образом не определяют их современных статусов. Проблема иерархических отношений различных этнополитических образований Кавказа в доколониальный период имеет исключительно академический интерес. Но только не для 3. Б. Кипкеевой, которая, как и многие другие карачаевские авторы, упорно отрицает очевидное.

Еще одним мифом, используемым 3. Б. Кипкеевой для обоснования "неприкосновенности административных границ" является тезис о древнем и неизменном пребывании карачаевцев в верховьях Кубани. Между тем, согласно русским архивным источникам, еще в 1639-1640 гг. Карачай ("Карачаева Кабарда") находился в верховьях Баксана. Об этом же говорят исторические предания урусбиевцев. А наличие в эти же годы тюркоязычного населения в верховьях Кубани "не подтверждается пока данными письменных источников"8. Вторичное заселение Баксанского ущелья тюркоязычными горцами (после ухода карачаевцев в верховья Кубани) отечественные исследователи относят лишь ко второй половине XVIII в.9 В то же время в предгорной зоне современной Карачаево-Черкесии известны многочисленные адыгские курганы ХV-ХVII вв.

Археологические памятники эпохи позднего средневековья красноречиво свидетельствуют об освоении этих территорий адыгским населением 10.

Но 3. Б. Кипкеева игнорирует эти факты. Она не только произвольно удревняет присутствие карачаевцев в верховьях Кубани, но и смело раздвигает границы Карачая. "Собственно "Карачаем", - пишет 3. Б. Кипкеева, - называлась территория современной Карачаево-Черкесии, т. е. к западу от верховий Малки до Большой Лабы, истока р. Лабы" (см. с. 125). Когда, с каких пор эти земли стали именоваться Карачаем, автор не уточняет. Не упоминает 3. Б. Кипкеева и об источниках, на которые она опирается в своих фантазиях. Кстати, на "Карте Кавказа с показанием политического его состояния до 1801 г.", которая входит в приложение к книге 3. Б. Кипкеевой, Карачай даже не указан.

Что же касается этнографических данных и данных письменных источников, то они прямо противоречат тезису 3. Б. Кипкеевой. По народным преданиям, записанным Б. А. Воронцовым-Вельяминовым, карачаевцы, появившиеся в верховьях Кубани первоначально основали селение Карт-Джурт и лишь затем, увеличившись в числе, основали аулы Учкулан и Хурзук. Гораздо позже в ущелье реки Дуут возникли аулы Дуут и Джазлык, вошедшие в состав Старого Карачая 11. Селения Дуут и Джазлык, которые 3. Б. Кипкеева относит к "древним карачаевским селениям" появились очевидно не ранее середины XIX в. Так в списке карачаевских аулов 1865 г. указаны только Карт-Джурт, Хурзук, Учкулан и Дуут. Причем численность населения последнего дается совместно с Карт-Джуртом, что свидетельствует о несамостоятельности Дуута12. Таким образом даже в первой половине XIX в. селения Старого Карачая занимали лишь небольшую территорию в верховьях Кубани (рр. Уллу-Кам, Учкулан, Дуут), а крайним западным пределом этнической территории карачаевцев было ущелье Теберды, где И. Бларамберг упоминает единственное карача-евское селение в 50 дворов 13.

Касаясь основного предмета исследования - миграционных процессов и этнодемографической динамики на Западном и Центральном Кавказе, 3. Б. Кипкеева остается верна методу избирательного подбора и цитирования источников, которым она полностью заменяет всякий научный анализ первичного материала. Фактически 3. Б. Кипкеева ограничивается механической и некритической компиляцией корпуса наиболее известных нарративных источников по истории Кавказской войны. У автора нет своих слов или новых подходов в оценке хода, этапов и последствий "военно-переселенческой деятелыюсти" российских властей в годы Кавказской войны. Авторский текст предельно перегружен совершенно лишней информацией чисто военного характера о набегах, карательных экспедициях, сожженных аулах и угнанных стадах скота. 3. Б. Кипкеева солидаризируется с самыми одиозными концепциями, господствовавшими в официальной российской историографии XIX в. В соответствии с ними народам Северного Кавказа отводится исключительно страдательная роль, а единственным источником легитимных действий являются российские военные чиновники. Сама Кавказская война, по мысли автора, является следствием дурных наклонностей адыгского и абазинского населения, привыкшего "промышлять грабительскими набегами" и удивительным образом не желавшего без сопротивления покориться Российской империи. Оказывается "непрекращающиеся набеги закубанских народов и сопротивление мероприятиям новой власти вынудили войска продвигаться от Кубани до Черного моря постепенно, перенося укрепленные линии на новые рубежи" (с. 356).

3. Б. Кипкеева ставит в прямую заслугу "военно-переселенческой деятельности российских властей" создание крупных адыгских, абазинских и ногайских аулов, которые до покорения Кавказа якобы отличались малолюдностью и подвижным характером. То обстоятельство, что общая численность адыгского, абазинского и ногайского населения на Кавказе при этом сократилась десятикратно, 3. Б. Кипкеева, видимо, считает соразмерной компенсацией за столь очевидные блага цивилизации. В спекулятивном дискурсе 3. Б. Кипкеевой узнаваемы самые грубые и откровенные культуртрегерские интонации официальных российских историографов XIX в., всячески подчеркивается "полукочевой" быт адыгов и абазин. Противопоставление "полукочевого" образа жизни адыгов якобы прочной оседлости карачаево-балкарцев, как принцилиального культурного различия, выглядит комично. Ведь кочевое прошлое тюркоязычных предков карачаевцев и балкарцев несомненно, а подвижный характер адыгских и абазинских поселений был связан не столько с хозяйственно-экономическими, сколько с социально-политическими причинами (вражеские нашествия, междоусобные войны и т. д.).

Оправдывая "военную и политическую целесообразность" насильственного выселения горцев в пределы Османской империи, 3. Б. Кипкеева снимает всякую ответственность с авторов и исполнителей этого проекта. Не выдерживает критики тезис 3. Б. Кипкеевой, что массовое выселение адыгского населения в Османскую империю происходило лишь с "согласия и при помощи российских властей" (с. 359). В настоящее время хорошо известно, что план покорения Западного Кавказа, принятый на уровне первых лиц Российской империи, предусматривал выселение горцев за пределы Российской империи как необходимую меру быстрого и кардинального завершения Кавказской войны. Но факты не выдерживают столкновения с личным к ним отношением 3. Б. Кипкеевой.

Автор легко становится на точку зрения тех государственных мужей, для которых политической целесообразностью можно оправдать любые меры, а народ, не желающий им безоговорочно подчиниться, объявить "хищническим", "диким" и, уж во всяком случае, неблагонадежным. А ведь сама 3. Б. Кипкеева принадлежит к народу, который уже в середине XX в. испытал на себе все прелести подобной государственной логики, был огульно объявлен народом-предателем и поголовно выселен в казахские степи.

Очевидно, трагедия Кавказской войны и черкесского выселения не трогает 3. Б. Кипкееву. Напротив, она чувствует что-то вроде личной благодарности к тем историческим деятелям (от Цицианова и Глазенапа до генерала Евдокимова), которые так кардинально "очистили" этнодемографическое пространство Северного Кавказа от адыгского, абазинского и ногайского населения. Ведь это сделало возможным свободное импровизирование в целях компенсации личных и коллективных комплексов, связанных с переоценкой исторического прошлого, "исследователей" подобных 3. Б. Кипкеевой.

ПРИМЕЧАНИЯ
1 АБКИЕА. С. 199.
2 Там же. С. 50, 54, €3, 70, 71, 93, 94,121,158 и др.
3 Там же. С. 248, 249.
4 КРО. Т. 2. С. 281.
5 АБКИЕА. С. 160.
6 КРО. Т. 1. С. 222; Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией (вторая половина XVI - 30-е годы XVII в.). М., 1963. С. 171.
7 АБКИЕА. С. 260.
8 Волкова Н. Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII - начале XX века. М., 1974. С. 95.
9 Там же. С. 96, 97.
10 Минаееа Т. М. Археологические памятники Черкесии //Труды Чер-кесского НИИ. Черкесск, 1954. Вып. П; Кабардино-черкесские курганные могильники в Ставропольском крае // Материалы по изучению Ставропольского края. Ставрополь, 1954. Вып. VI; Алексеева Е. П. Кабардинские и западно-черкесские курганы Карачаево-Черкесии как источник по изучению этнической истории адыгов // Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979.
11 Воронцов-Велъяминов Б.А. Путешествия в Архыз. Краеведческие разведки в верховьях реки Зеленчук. 1927.
12 Невская В. П. Социально-экономическое развитие Карачая в XIX в. (дореформенный период). Черкесск, 1964. С. 17.
13 АБКИЕА. С. 429.

© Официальный сайт Черкесского Конгресса КБР

 


Facebook Comments