Автор Тема: Важа-Пшавела  (Прочитано 9711 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Lomisa

  • Герой
  • *****
  • Сообщений: 1257
  • Карма 126
  • Пол: Мужской
  • Уважение: +1
Важа-Пшавела
« : Август 22, 2010, 03:59:01 am »
  • Publish
  • 0


    Ва́жа-Пшаве́ла (груз. ვაჟა-ფშაველა, «муж из пшавов»; псевдоним Луки Павловича Разикашви́ли; (14 (26) июля
    [float=left][/float]1861, селение Чаргали — 27 июня (10 июля) 1915, Тбилиси) — один из самых даровитых грузинских писателей и поэтов XIX века, старший брат Бачана Разикашвили.

    Родился в семье священника. Воспитывался среди горцев: пшавов и хевсуров. Среднее образование получил в Телавском духовном училище и учительской семинарии города Гори (где сблизился с грузинскими народниками), но учителем был недолго; занимался главным образом земледелием и пас овец в горах.

    Начало литературной деятельности Важа-Пшавела относится к 1881. Основной мотив его творчества — социально-этнографический: живя обыденной жизнью и традициями горцев, Важа-Пшавела в своих поэмах колоритно воспроизвёл характерные черты быта, разнообразные обычаи (например, Цацлоба), идейные устремления этих племён («Гоготуи и Апшина», «Стумар-Маспиндзели» и другие).

    При этом Важа-Пшавела наиболее рельефно отразил назревающую коллизию между новым и старым укладом, между добивающейся самостоятельности отдельной личностью и общинной «правдой». Характерным моментом его творчества является резко выраженный антропоморфизм, одухотворение природы.

    Антропоморфические образы поэта даны в тонах самобытной реалистической символики, далёкой от абстрактно-метафизических построений.

    Творчество поэта, сознающего своё бессилие в настоящем, проникнуто романтической меланхолией, а также затронута проблема зависимости личных дарований от общественно-практической жизни (тип Миндиа из поэмы «Гвелис Мчамели» — «Поедающий змей»).

    В поэзии Важи-Пшавела сохранён местный диалект и свойственный народной поэзии пшавов и хевсуров возвышенный лирический тон. Беллетристические произведения Важа-Пшавела написаны на прекрасном литературном грузинском языке.

    Важа писал рассказы, но больше стихи и поэмы. В своих стихах часто упоминал состояние Грузии, в одном из самых известных стихов Важа сравнил Грузию с раненым орлом.

    « Последнее редактирование: Август 22, 2010, 05:11:59 am от Lomisa »
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #1 : Август 22, 2010, 04:01:38 am »
  • Publish
  • 0


    Согласно легенде, подтверждаемой отцом Важи, Павлом, дальние предки писателя были мохевцами. По мнению большинства исследователей, предок Важи был изгнан из своей деревни за какую-то провинность. Дальний предок Важи, Имеда, был близок к царю Ираклию II, и кроме того он упоминается судьёй в проведённом в 6 июля 1750 году суде в Пшави.[1] По мнению исследователей, фамилию Разикашвили появилась в 40-50-х годах XIX века. Впервые фамилия Разикашвили упоминается в церковных записях 1850 года. Первый представитель фамилии, Имеда, был известным войном и отличался храбростью. Один из сыновей Имеди, Беро защитником деревни, однако был крайне горд. Известно, что он отрезал правую руку у некоего Пилашвили только за то, что тот дотронулся до платья его жены. Одним из его детей был отец Важи, Павел Разикашвили.


    Поэт родился 14 июля 1861 года в деревне Чаргали (Восточная Грузия). В возрасте 10 лет родители отдали будущего писателя в Телавское духовное училище. В 16 лет юноша стал учиться в двухклассном гражданском училище при Тбилисском учительском институте. В 1879 году, Важа Пшавела становится семинаристом Горийской учительской семинарии. В семинарии Важа сближается с кружком народников, руководителем которого был Михаил Кипиани, однако вскоре поэт порывает связь с народниками из-за несоответствия идей кружка и собственных. По окончании семинарии Важа был назначен учителем в Эрцо. По прошествии короткого времени Важа-Пшавела был вынужден оставить службу учителем из-за доноса. В 1883 году Важа-Пшавела уезжает в Петербург, для получения высшего образования, однако у Важи, как у окончившего семинарию, не было права на зачисление в университет. Поэтому поэт становится вольнослушателем юридического факультета. В 1884 году из-за бедности Важа-Пшавела возвращается на родину.

    После возвращения из Петербурга, писатель пытался поступить на государственную службу, однако в конце концов стал учителем в семье князя Амилахвари. В Отарашени Важа влюбился в молодую вдову Екатерину Небиеридзе и вскоре женился на ней. В 1896 году Важа-Пшавела становится учителем в селе Тонети (посёлок недалеко от Манглиси). В апреле 1915 года Важа-Пшавела приехал в Тбилиси для лечения. Важа-Пшавела умер в июне 1915 года после тяжёлого воспаления лёгких.
    « Последнее редактирование: Август 22, 2010, 05:06:40 am от Lomisa »
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #2 : Август 22, 2010, 04:22:37 am »
  • Publish
  • 0
    ГОГОТУР И АПШИНА

    перевод М. И. Цветаевой

    (Старинная быль)
    1

    Говорят, хевсур Апшина,
    Воин из селенья Бло,
    Из Миндодаури рода,
    Что́ добро забыл, что́ — зло.

    Грабит верных и неверных,
    Рубит мужа и жену,
    Дом сокровищами полнит,
    Словно царскую казну.

    Говорят ещё — Апшины
    Есть сильнейший: Гоготур.
    От мизинца Гоготура
    Навзничь грохнется хевсур.

    Да и царь про Гоготура
    Рёк: «Он тысячи сильней!
    Стоит тысячи друзей он,
    Стоит тысячи мужей!

    Сердце у него — железо,
    И железная рука.
    Сколько раз под нею стлался
    Враг, бесчисленней песка!

    Он в бою подобен смерти,
    Он, как смерть, неуязвим.
    С Гоготуром биться — биться
    С смерти ангелом самим.

    Как волна играет лодкой —
    Так играет он с врагом.
    Нет сомнения: сей воин
    Бранным ангелом ведом».

    Царь не раз просил: «Останься!
    Ты мне друг — как ни один!»
    Но ответ был неизменный:
    «Царь! Не вынесу долин!

    Если на меня не дует
    Горным ветром — дел не жди!
    Сердце плачет, и не хочет
    Плоть ни хлеба, ни воды.

    Рта и вовсе не открою!
    Буду стыть и цепенеть.
    Мне одна дорога — горцем
    Жить и горцем умереть.

    Есть печаль у Гоготура:
    Стали недруги смирны!
    Но у истинного пшава
    Дело есть и без войны!»

    Говорит: «Одной породы
    Меч с косой — что брат с сестрой!
    Поработаем! Разбоем
    Жив не будет род людской».

    Ни единого упрёка
    В целой Грузии ему.
    А не то, чтобы безлунной
    Ночью — вырывать суму!

    Ломит он платан столетний,
    На́ плечи кладёт, как трость,
    И, попыхивая трубкой,
    В дом несёт — чтоб грелся гость.

    Или, возвратясь с оленем,
    — Сдался, леса властелин! —
    Взяв пандури на колени,
    Сумерничает один.

    И звенит его пандури,
    И дымит его табак,
    Щиплет струны смуглый палец,
    Сыплет золотом очаг.

    Запоёт — ей-ей на балках
    Потолок не улежит!
    А ногой ещё притопнет —
    Вся-то Пшавия дрожит!
    2

    Три у женщины приметы:
    Говорок быстрей воды,
    Пол-ума (и тот с безумьем
    Схож) и страсти без узды.

    Денно-нощно, нощно-денно
    Мелет, мелет языком:
    Просит подвигов у мужа —
    Ими хвастаться потом.

    Кроме «славы», нету слова
    В малом доме между скал.
    Будь супруг её хоть вором —
    Только бы мечом махал!

    Только бы ружья не ржавил!
    Жеребца не жарил зря.
    Только бы жену забавил
    Платьем красным, как заря!

    Подступает к Гоготуру:
    «Муж, на что тебе твой щит?
    Раз к домашнему порогу
    Хуже хворого пришит!»

    И опять героя точит:
    «Муж, на что тебе твой меч?
    Погляди: слезами плачет!
    Хочет голову отсечь!

    Собирай оброк с хевсуров,
    Грабь чеченца на горе!
    Говорят, что у Апшины,
    Конь — что рыба в серебре!» —

    «Женщина, — ей муж, — что мелешь?
    Худо с разумом твоим!
    Ты с воителем венчалась,
    Не с грабителем ночным.

    Чем язык чесать о зубы —
    Шерсть чеши да лён чеши!
    Худородная, что можешь
    Знать про ружья и мечи!

    Чем безумствовать речами —
    Хоть чулок вяжи с умом!
    Лишь тогда рубиться свято,
    Коли рубишься с врагом!

    Царь пока не кинул клича:
    — Враг напал! Пора в поход!
    За плечами Гоготура
    Сдвинься, Пшавии народ! —

    До тех пор не будет крови
    Гоготурову мечу.
    Страшной кровью — братней кровью
    Славного не омрачу!

    Было ли, чтобы татарин
    На скамье меня нашёл?
    Как гиена на джейранов,
    На татарина я шёл!

    Я о вражеские спины
    Семь мечей — восьмой визжал! —
    Целых восемь иступил я,
    А девятый был — кинжал.

    Женщина, коль ты не демон,
    Устыдись своих словес!» —
    «Я о том скорблю, что дому
    Пользы мало от чудес!

    Слава — слабая одёжка,
    Варево пустое — честь.
    Сто порубленных татарских
    Спин — их с солью будешь есть?

    Ну-ка, кроме ран на теле,
    Что домой принёс с войны?
    В добром имени — что проку,
    Коли руки не полны?»

    Сильно огорчился воин;
    Меч берёт (возьмёт и щит),
    Лыком липовым потуже
    К поясу его крепит,

    Щит налево взял, направо
    Ружьецо — как есть бревно
    Стопудовое! — и дуре
    Молвил слово таково:

    «Как сказала — так и будет!
    Без добычи не вернусь!»
    Может, видели, как ехал,
    Чуть посмеиваясь в ус?
    3

    Мимо гор в зелёных шубах,
    Мимо вод, бегущих в ширь,
    По фиалковым глазочкам
    Едет, едет богатырь.

    Едет он землёю пшавской,
    Первой зеленью лесной,
    Едет Пшавией весенней,
    Едет Пшавии весной.

    У лесного населенья
    Точно сговор в этот день:
    Древо клонится к оленю,
    К древу тянется олень.

    Птицы так щебечут сладко,
    Что растаял и ледник.
    Только у одной Арагвы —
    Грозный говор, чёрный лик.

    Мчит, раздутая снегами,
    Раздробившая броню,
    Полными горстями брызжа
    В очи горцу и огню.

    Глянь, из-за Копала-камня
    Богатырь — скалы облом! —
    Словно оползень тяжёлый,
    Продвигается с конём.

    А навстречу, глянь, на лурдже
    Стройном: на коне — сине́й
    Синей тучи! (Всадник — лурджи,
    Лурджа — всадника стройней.)

    Богатырь другой в черкеске
    Красной — что твоя заря!
    Хороши на поле красном
    Щит и меч богатыря!

    Он поёт — все горы вторят!
    Знать, и впрямь непобедим!
    Свищут конские подковы
    По камням береговым.

    Всадник видит Гоготура,
    Устремляется — смотри! —
    И уже вплотную стали
    Кони и богатыри.

    С руганью занесши меч свой,
    Им всю местность осияв:
    «Пшав, сдавай своё оружье!
    Мирному без нужды, пшав!

    Я — Апшина! (И вторично
    Выругавшись — что твой гром!)
    Сказанному — покорися!
    Либо повторю — мечом!»

    Думает силач: «Прикинусь
    Кротким, к братству воззову!
    Как откликнется Апшина
    На склонённую главу?» —

    «Друг, одумайся! Иль впрямь я —
    Грязь, ногам твоим — навоз?
    Тоже женщиною вскормлен!
    Чай, не на навозе взрос!

    Брат, одумайся! Коль впрямь ты —
    Богатырь, как можешь, брат,
    Мирного лишить оружья?
    Или Бог тебе не свят?

    Без меча — как покараю?
    Без меча — как пощажу?
    Родичеву ругань: — Тряпка! —
    Без щита чем отражу?

    Коли свят тебе, Апшина,
    Бог — хоть шапку мне оставь!
    Не пускай меня без шапки,
    Сдавшегося не бесславь!

    Человек ты громкой славы,
    Муж, прославленный кругом.
    Обойдись со мной по-братски —
    Станет брат тебе рабом».

    Закипел Апшина: «Много
    Разговариваешь, пшав!
    Меч снимай, снимай и шапку!
    Кто сильнее — тот и прав!

    Ты за целую неделю
    Первый будешь мне барыш.
    Щит давай, давай ружьё мне, —
    Не то землю обагришь!

    Либо пнём слетишь в Арагву!
    По весне вода черна.
    Пусть бревном тебя сосновым
    Мчит арагвская волна!»

    Отдал Гоготур хевсуру
    Щит-свой-звон и меч-свой-вес.
    И уздечки на утеху
    Не оставил живорез!

    Вороного шпорой тронул,
    Конь что молния взвился!
    Тут у Гоготура лопнул
    Гнев: «Глядите, небеса!

    Гляньте, скалы, гляньте, горы,
    Бурная, замедли течь! —
    На грабителя, у брата
    Вырвавшего щит и меч!

    Гляньте, горы, гляньте, скалы —
    Как с седельца сволоку, —
    Как об этот самый камень
    Этот череп истолку!»

    Схвачен вор и опрокинут,
    Богатырским боем бит,
    Связан и, середь дороги
    Кинут, идолом лежит.

    Стал лежачему стоячий
    Речь держать: «Презренный тать!
    Как с купцом хевсурским, думал
    С Гоготуром совладать?

    На протянутую руку
    — Вор — ответивший мечом,
    Подавай сюда чеканный
    Меч! — мой меч! и мой шелом!

    Мой и конь! моя и сбруя!
    Мой и щит! моя броня!
    Кто мечом махал на брата —
    Ниже праха для меня».

    «Пощади! — ему Апшина,
    От расправы побелев
    Дозеле́на, а от гнева
    Дочерна́ позеленев. —

    Обознался я — помилуй!
    Промахнулся я — прости!
    Ты мне рухлядью помни́лся,
    Глиною в моей горсти.

    Мощи нет твоей превыше,
    Грудь твоя — скалы ребро.
    Побратаемся, могучий!
    Выпьем дружбы серебро!

    А потом, во имя дружбы,
    — Стыдно мне, лежу в пыли! —
    Брат, верни моё оружье
    Или им же заколи!» —

    «Что, легко (ему — каратель)
    Проходимцу свой шелом
    Отдавать? Кинжал и меч свой
    Зреть на поясе чужом?»

    «Либо возврати оружье,
    Либо им же и убей!»
    «Поумнел, во прахе лёжа?
    Образумился, злодей?

    Чем от перса и от турка
    Грузию оберегать —
    Путника разоружаешь?
    И тебя — грузином звать?

    И чего ты, скверный, рыщешь,
    Словно дух бесплотный, дом
    Потерявший! Вор несытый
    С уворованным кулём!

    Голоден — сказал бы прямо,
    Досыта бы накормил.
    Но — чтоб мирного ограбить!
    Или Бога позабыл?

    А без Бога — хоть бы горы
    Серебра — какой в них прок?
    Если же подраться хочешь —
    Меч на поясе высок.

    Меньше щебня под ногами,
    Чем у Грузии врагов!
    На единого грузина —
    Войско в тысячу голов!

    Бей их справа, бей их слева!
    Меч сломал — другой достань!
    Правая изныла — левой!
    Меч не стал — рукой достань!

    Бей неверных, как баранов!
    Рассыпай врагов, как вихрь!
    Первый молвлю, что достоин
    Ты доспехов боевых.

    Но тому, кто мирных грабит,
    Кому кротость не кротка —
    Нет убора головного,
    Кроме женского платка.

    Грабил ты войны не знавших,
    Грабил старцев и детей,
    Не встречал ты рук железных
    И железных челюстей!

    Не хочу твоих доспехов —
    Опозорился б мой кров!
    Мало ли у Гоготура
    В доме ружей и щитов?

    И коня возьми обратно!
    Будешь, муж непобедим,
    Мужеством своим хвалиться —
    Похвалися и моим.

    Но тебя крестом Хахматским
    И Копала-камнем — свят! —
    Заклинаю: всё, как было,
    Говори, хевсурский брат!»

    Развязал Апшине руки,
    На ноги поставил, щит
    Подаёт, Апшина — синий,
    Весь заплаканный стоит.

    «Горе, горе мне, Апшине,
    Вору из селенья Бло!
    Я, как зверь, уйду в пещеру!
    Но за всё твоё добро

    Дай тебя облобызаю!»
    Тут, словца не говоря,
    Гоготур Апшину обнял,
    Богатырь — богатыря.

    Младший из сумы ковровой
    Спешно достаёт бурдюк,
    Сели наземь, сели рядом —
    С младшим — старший, с другом — друг.

    Тут Апшина рог наполнил,
    Руку поднял, око взвёл:
    «Ты дотоль живи и здравствуй,
    Пока небо поит дол,

    Пока солнце греет землю,
    Пока ночь идёт за днём,
    Пока лес весною зелен,
    Пока высь дружит с орлом,

    Пока разом пуда соли
    Не притащит муравей...
    Да умножит крест Лашарский
    Подвиги руки твоей!»

    «Да спасут тебя святые! —
    Гоготур ему, с душой.
    А что крепок ты — изведал
    Нынче собственной рукой.

    Злому демону не следуй,
    Злого дела не твори,
    И продлит Господь меж нами
    Разговоры и пиры».

    Настрогал хевсур кинжалом
    Серебра в вино — залог
    Верной службы, вечной дружбы —
    Каждый осушил свой рог.

    Славно пили, складно пели,
    И, Арагвы на краю,
    Разошлися побратимы
    Каждый в сторону свою.
    4

    Тишь и темень. Спит грузинский
    Край, Георгием храним.
    Снеговые, ледяные
    Горы бодрствуют над ним,

    Не зелёные — от века,
    Не зелёные — вовек.
    По отвесам — турьи тропы:
    Зверя вековечный бег.

    Только шуму, что гневливой
    Речки плеск, да треснет сук.
    Вдруг вся спящая деревня
    Вздрогнула! — в воротах стук.

    «Открывай, жена, не медля!
    Муж пришёл — жена встаёт!
    Спать не время, вражье семя!
    Сам Апшина у ворот!

    Будет спать тебе, обуза!
    Принимай коня и щит!
    Не то крест тебя Хахматский
    Милости своей лишит!

    Уж мечом не опояшусь
    И щита не подыму!
    Кого первого завидишь —
    Щит и меч отдай тому.

    И коня отдай впридачу,
    Только платы не взимай!
    Кого первого завидишь —
    И коня тому отдай!

    Чем война была мне, хвату,
    Стала хворому — постель.
    Злая хворь во мне, хевсурам
    Не знакомая досель».

    Третий месяц на исходе,
    Твёрже мёртвого лежит.
    От его сердечных стонов
    Дом дрожит, земля дрожит.

    Утаить — обет нарушить,
    Рассказать — живым зарыть.
    Вот и мается, не в силах —
    Рассказать, не в силах — скрыть.

    Долго думал — скоро сделал:
    Лёг богатым — нищим встал,
    Что содеял — то поведал,
    Был неверным — верным стал.
    5

    Горный праздник у хевсуров:
    Жарит вертел, льёт бурдюк.
    Вон богатые врагами.
    Горцы: Минди и Мацук.

    Вот и Хинча бесподобный.
    Одаль женское родство
    Смотрит скромными глазами —
    Каждая на своего.

    На земле — голов бараньих,
    Что людских в войну голов!
    Чу! Молельщика Апшины —
    Хевисбери — слышен зов:

    «Буди милостив, Георгий,
    К царству древнему грузин!
    Даруй мощь его народам!
    Чтоб не счесть его дружин!

    Буди милостив, Георгий,
    К верной Грузии своей!
    Чтобы не было под небом
    Края — Грузии славней!»
    = = =

    Говорят, в последнем доме
    Горного селенья Бло
    Полнолунными ночами
    Кто-то стонет тяжело.
    Бесконечный, заунывный
    Стон, пугающий зарю:
    «Горе, горе мне! Увы мне,
    Мёртвому богатырю».
    « Последнее редактирование: Август 22, 2010, 05:17:39 am от Lomisa »
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #3 : Август 22, 2010, 05:15:57 am »
  • Publish
  • 0
    [youtube]u_6sP0EpF3Q[/youtube]

    [youtube]C1RGD5NtIyg[/youtube]

    [youtube]HhGDyNRdpcQ[/youtube]

    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #4 : Август 22, 2010, 05:27:30 am »
  • Publish
  • 0
    Алуда Кеталаури

    (Из хевсурской жизни}
    поэма

    I
    В Шатиль ворвался верховой,
    Кричит: «Беда! Кистины-воры
    Чинят на пастбище разбой
    И лошадей уводят в горы!»
    На сходке, чтимый всем селом,
    Алуда был Кетелаури —
    Муж справедливый и притом
    Хевсур, отважный по натуре.
    Немало кистов без руки
    Оставил он на поле боя.
    У труса разве есть враги?
    Их много только у героя.
    Теперь они средь бела дня
    Его похитили коня
    И гонят весь табун к высотам
    Через Архотский перевал,
    Чтоб конь ногами потоптал
    Луга, поросшие осотом.
    Алуда, слыша эту речь,
    Отбил кремень, проверил пули
    И наточил свой верный меч —
    Благословенный свой франгули.
    Чтобы клинок не оплошал,
    Эфес попробовал ладонью...
    И вот — рассвет. И сокол скал
    Летит за кистами в погоню.

    Встречая солнечный восход,
    Индейка горная поет,
    Собаки дремлют возле стада.
    В горах приметив след копыт,
    Алуда по следам летит.
    А вот и те, которых надо!
    Галгайцу-вору одному
    Плохая выдалась минута:
    Послав заряд вослед ему,
    С коня свалил его Алуда.
    Скатился книзу головой
    Злодей, застигнутый зарядом,
    Но не сробел кистин второй
    И за ружье схватился рядом.

    И грянул гром средь тишины,
    И сорвалась плита в ущелье,
    И на Алуду с вышины
    Осколки пули полетели.
    «Не ранен ты, неверный пес?» —
    Галгаец закричал сердито.
    «Промазал ты, неверный пес,—
    Гуданский Крест— моя защита».
    И снова пламя пронеслось —
    В кистина выпалил Алуда.
    «Что, получил, неверный пес?»
    «Ой, не бреши, я цел покуда!»
    «Ты цел? А шапку ты забыл?
    Эге, Муцал, не зазнавайся,
    Ведь я насквозь ее пробил!
    Спалило волосы, признайся!»
    «Высок, бедняга, твой прицел,
    Ты череп пулей не задел!»
    И грянуло ружье Муцала,
    И у хевсура на боку,
    На радость меткому стрелку,
    Пороховницу разорвало.
    «Ужель ты цел, неверный пес?» —
    Опять кричит Муцал сердито.
    «Как видишь, цел, неверный пес,—
    Гуданский Крест—моя защита.
    Гуданский Крест — заступник мой,
    Он укрепил мою десницу.
    …… Не думай, что окончен бой,
    Коль ты пробил пороховницу.
    Теперь, уж коль на то пошло,
    Не должен я в долгу остаться!»
    И пуля просвистела зло
    И раздробила грудь галгайца.
    «Ну, каково, неверный пес?» —
    Вскричал Алуда торжествуя.
    «Пробил ты грудь, неверный пес,
    Теперь недолго проживу я.
    О горе! Середь бела дня
    Досталась жизнь моя Алуде.
    Убил он брата и меня,—
    И это ль божье правосудье!»

    Но не желает умирать
    Муцал и струйку черной крови
    Травой пытается зажать,
    Держа оружье наготове.
    Собрав все мужество свое,
    Стреляет он врагу навстречу,
    И снова промах, и ружье
    Бросает он с такою речью:
    «Владей же им, неверный пес,
    Ему не место у другого!»
    Едва он это произнес,
    Как на устах застыло слово.

    Но чудо! — мрачен и понур,
    Не смотрит на ружье хевсур,
    И слезы медленные точит,
    И, хоть добыча дорога,—
    Неустрашимого врага
    Обезоружить он не хочет.
    Ружье с насечкой дорогой
    Кладет на труп, залитый кровью,
    Влагает в руку меч стальной,
    Кинжал приладив к изголовью
    Заветам древним вопреки,
    Не рубит правой он руки,
    Грехом не хочет оскверниться.
    И шепчет трупу он: «Муцал,
    Ты как герой в сраженье пал,
    Была крепка твоя десница!
    Пускай она истлеет в прах,
    Покоясь на могучем теле,
    Чтобы не радовался враг,
    Прибив ее в своем ущелье.
    Хорошую ты мать имел,
    Коль от нее таким родился!»
    Кистина буркой он одел,
    Покрыл щитом и удалился.
    II
    Блеснуло солнце с высоты,
    Исчез туман, пропали тени.
    Как дэвы, горные хребты
    Прижались к небу в отдаленье.
    Крыла могучие открыв,
    Поднялся ястреб — недруг птичий.
    Вслед за орлом пронесся гриф,
    За даровой спеша добычей.
    Десятки туров в ледниках
    Рассыпались. На их рогах
    Господня милость опочила.
    В овраге ворон-людоед,
    Почуяв пред собой обед,
    Кричит пронзительно-уныло:
    «Погиб Муцал, любимец гор,
    Глаза я выклюю герою!»
    И крылья хищник распростер
    Над неподвижной головою.

    Еще в Шатиль не долетал
    Луч восходящего светила,—
    Природа выступами скал
    Все небо там загородила.
    Алуда едет сам не свой,
    Спешит домой над горной кручей.
    Лицо его покрыто мглой,
    Из сердца медленно плывущей.
    К седлу прицеплена, висит
    Десница младшего кистина,
    Меч хорасанский, знаменит,
    Покрыт чеканкою старинной.
    Алуда едет возле скал,
    Где башня высится Имеды.
    Зимой грохочет здесь обвал,
    Чиня бесчисленные беды;
    Здесь летом пули в стену бьют,
    Потоки гор бегут к жилищу
    И гриф, безжалостен и лют,
    Парит, высматривая пищу.
    Но нерушима в сердце гор
    Имеды башня вековая,
    И вражьи руки до сих пор
    Висят на ней, под солнцем тая.
    Напрасно беспощадный змей
    Подножье башни подгрызает,—
    Сегодня ливень бьет по ней,
    А завтра солнце засияет.
    Что ж делать? В схватках боевых
    Немало юношей лихих
    Здесь распростилось с головами,
    Не раз ардотский злобный вал
    Потоки крови принимал
    И клокотал-под берегами.

    Кому вражда всего милей,
    Кто сеет бедствия повсюду,
    Тот должен в хижине своей
    Людскую кровь собрать в запруду.
    Пусть он ее из кубка пьет
    И в хлебе ест и, словно в храме,
    Хвалу святыне воздает,
    Крестясь кровавыми руками.
    И пусть он, радостный жених,
    Гостей на свадьбу приглашает,
    Пускай за стол сажает их
    И в луже крови ублажает.
    И пусть постель постелет в ней,
    И пусть возляжет в ней с женою,
    И народит себе детей,
    И наслаждается семьею.
    И пусть он мертвым ляжет тут
    В свою кровавую гробницу...
    Коль ты убил — тебя убьют,
    Род не простит тебя, убийцу!

    Гудит Шатиль.На кровли хат
    Хевсурки высыпали роем.
    Выходит с родичами брат,
    Чтоб поздороваться с героем,
    Узнать о новостях спешит
    Народ, собравшись отовсюду.
    «Хвала тебе, лихой джигит!» —
    Толпа приветствует Алуду.
    Вот выступает пред толпой
    Старик по имени Ушиша,
    И говорит ему герой,
    Расспросы первые услыша:
    «Я за кистинами чуть свет
    Отправился через отроги
    И, заприметив свежий след,
    По краткой их нагнал дороге.
    Их было двое. Одного
    Сразил я быстро иноверца,
    Муцал же, бог спаси его,
    Имел железо вместо сердца».
    «Что мелешь? Место ли в раю
    Неверной басурманской твари?»
    «Ушиша, доблесть я хвалю,
    Ее не купишь на базаре!
    Три раза бил в меня Муцал,
    Три раза выстрелил в него я,
    И третья пуля наповал
    Сразила славного героя.
    Но рану он заткнул травой,
    И в исступленье беспримерном,
    Теряя силы, чуть живой,
    Меня ругал он псом неверным.
    Эх, лишь себя считаем мы
    Людьми, достойными спасенья,
    А басурманам, детям тьмы,
    Пророчим адские мученья.
    Все, что твердим мы невпопад,
    Сыны господни лучше знают.
    Едва ль всю правду говорят
    Те, кто о боге вспоминают.
    И понял я, что отрубить
    Десницу храбрую негоже,—
    Убудет слава, может быть,
    Но голос сердца мне дороже».
    В ответ кислее диких слив
    Мгновенно сделались хевсуры
    И, злобу в сердце затаив,
    Сказали, пасмурны и хмуры:
    «Уж лучше мертвым в землю лечь,
    Чем врать тебе про эти страсти!
    Ну что ж, сними, пожалуй, меч,
    Брось бабам вместо ткацкой снасти.
    Отдай и щит им заодно,
    Чтоб подбивать основу ткани;
    И пистолет немудрено
    Им превратить в веретено,
    Коль ты покинул поле брани.
    Ты убежал от кистов, пес!
    Ты бабой стал! Убил Муцала,
    А что ж десницу не привез^
    Зачем тебя в погоню гнало?»
    И повернулись все спиной
    К Алуде, полные презренья,
    И поднялись к себе домой,
    И опустело все селенье.
    Стоит Алуда одинок,
    Насмешкой злобною уколет.
    Впервые нынче, видит бог,
    Его корит и стар и молод.

    За спину свой закинув щит,
    В селенье Миндия въезжает,
    Весь в медной сбруе, конь храпит,
    Клинок насечкою сверкает.
    За многолетнюю борьбу
    Герой прикончил двадцать кистов,
    И конь его, с луной на лбу,
    Был, как олень, в бою неистов.

    Встречает Миндию село,
    Алуду лает словом бранным.
    Нахмурил Миндия чело
    И возразил односельчанам:
    «Брехать из вас умеет всяк,
    Чтобы напакостить герою.
    Пусть так же быстро сгинет враг,
    Как я вам истину открою.
    Не посчитаю я за труд
    Слетать на место поединка.
    Недаром мне известна тут
    Любая горная тропинка.
    Обратно ждите вы меня,
    Едва закатятся Плеяды!»
    И тронул Миндия коня
    И вихрем прянул из ограды.

    III
    Стемнело. Плачет лоно вод,
    Покрылся мраком небосвод.
    Пора сиять вечерним звездам,
    Пора росе упасть в тразу
    И мертвым душам наяву
    Блуждать и плакать над погостом.
    Вот дэвы из расселин скал
    Выходят, сумрачны и хмуры.
    Поужинав, чем бог послал,
    Ко сну готовятся хевсуры.
    «Алуда, съел бы хоть кусок»,—
    Алуду молят мать с сестрою.
    «Не голоден я, видит бог,
    Не знаю, что стряслось со мною.
    Вчера приснилось мне, что я
    На тризне был и чье-то тело
    Лежало тут же и семья
    Вокруг покойника сидела.
    Готовые идти в поход,
    Хевсуры плакали при входе.
    Я с ними был и в свой черед
    Рыдал, как принято в народе.
    Уж было время выступать,
    Вдруг призрак мертвого Муцала
    Вложил мне в пальцы рукоять
    Продолговатого кинжала.
    Стальной кольчугою одет,
    Стоял кистин со мною рядом,
    И на груди был виден след,
    Моим оставленный зарядом.
    Сухою заткнутый травой,
    Кровоточил он и дымился,
    Но, как скала, стоял герой,
    И ни единою слезой
    Взор храбреца не увлажнился.
    «Алуда,— он проговорил,—
    Еще живу я против воли.
    Ударь кинжалом что есть сил,
    Чтоб не ходил я к людям боле.
    Добей меня, чтоб я ушел
    Из этой жизни безотрадной,
    Чтоб были люди ваших сел
    Враждою сыты беспощадной».
    Я сел за стол, едва дыша,
    Мне оправдаться было нечем.
    И кто-то дал мне не спеша
    Похлебки с мясом человечьим.
    И в ужасе я начал есть,
    А в миске клокотала пена,
    И из нее то там, то здесь
    Торчали руки и колена.
    «Ешь! — кто-то крикнул надо мной.-
    Что ты дрожишь при виде трупа?
    Чтоб сытым гость ушел домой,
    Прибавьте-ка Алуде супа!»
    И снова ел из миски я,
    Давился чьими-то усами...
    Измучил этот сон меня,
    Весь день стоит перед глазами».

    IV
    Порозовели гребни скал,
    Туман сгустился на отроге.
    Село проснулось.Засновал
    Народ досужий по дороге.
    Витая в небе голубом,
    Взлетели грифы за добычей,
    Но, как ни бьют они крылом,
    На небе след не виден птичий.

    Кто через речку вброд спешит,
    Поит коня у водопоя?
    «Вернулся Миндия!» — кричит
    Народ, приветствуя героя.
    «О чем узнал на этот раз?» —
    С расспросом лезут пустомели.
    «Эх, молоды вы! Кровь у вас
    Еще кипит и бродит в теле.
    Пока рассудок не в чести
    И верховодит вами сердце,
    Готовы голову снести
    С любого вы единоверца.
    Однако богатырский нрав
    Не прихоть вам и не причуда.
    Поистине Алуда прав,
    Клянусь я богом, прав Алуда!
    Не верите? Вот вам рука
    В бою убитого кистина.
    Не распускайте ж языка
    Про тех, чья совесть неповинна».
    И, приподнявшись на коне,
    Он руку подает Алуде:
    «Возьми, прибей ее к стене,
    Чтоб на нее смотрели люди».

    «Я, сам бы мог ее отсечь,
    Но мне не надобна десница.
    Не подойдет она на меч,
    На щит она не пригодится.
    Не выйдешь с нею на покос,
    Не сделаешь крючок для сена...
    Напрасно ты ее привез,
    И так в крови я по колено.
    Коль в бога веруешь, молю,
    Возьми обратно кисть героя,—
    С тех пор как он погиб в бою,
    Навек лишился я покоя.
    К чему, хевсуры, вам галдеть?
    Зачем вам злиться на Алуду?
    Сражаться буду я, но впредь
    Бесчестить мертвых я не буду».
    «Нет, будешь! С дедовских времен
    Десницы рубим мы кистинам!»
    «Увы, хевсуры, плох закон,
    Грехом отмеченный старинным!»

    V
    Настали праздники.
    Село Спешит к молельне благочинно.
    Чтобы от сердца отлегло,
    Усердно молится община.
    Немало женщин и мужчин
    Пришло с быком или с бараном,
    Чтоб принял жертву властелин—
    Заступник их на поле бранном.
    Кто с затуманенным челом
    Подходит молча к хевисбери?
    Клинок сверкает серебром,
    Бычок стоит у самой двери.
    «Скажи, Алуда, за кого
    Приносишь жертву ты сегодня? —-
    Спросил с порога своего
    Служитель капища господня.—
    Наш властелин Гуданский Крест
    Велик и силен над селеньем,
    И все рабы его окрест
    Сильны его благоволеньем.
    Хевсуров любит властелин.
    Поверь, средь них не ты один
    Угоден праведному небу.
    Кому ж ты хочешь честь воздать?»
    И, обнажив кинжал, читать
    Он собирается дидэбу.

    «Я эту жертву приношу
    За некрещеного Муцала.
    Благослови ее, прошу,
    Чтоб честь героя не страдала.
    Исполни, Бердия, обряд,
    Бычка я, видишь, не жалею.
    Чтоб не попал галгаец в ад,
    Подобно вору и злодею!»

    «Что? Ты неверного почтить
    Желаешь, как христианина?
    Иль ты рехнулся, может быть,
    Прикончив этого кистина?
    Бывало, дед и прадед твой
    Гордились каждою победой.
    Побойся господа, герой,
    Наветам дьявольским не следуй!
    Как, не пойму я, сорвалось
    Из уст твоих такое слово?
    Впервые разве довелось
    Убить тебе кистина злого?
    Стыдись! Над башнею твоей
    Десницы их висят отвека.
    Ты можешь мост через ручей
    Сложить из них для человека.
    Что толковать нам про быка!
    Ты и козленка-сосунка
    Не заколол за эти годы,—
    И вдруг, извольте, славословь
    Тебе собачью эту кровь
    Из трижды проклятой породы!
    Пусть небо наземь упадет,
    Пусть вся земля испепелится,
    Когда, несчастный сумасброд,
    За киста буду я молиться!»

    В досаде Бердия затих,
    Затрясся в гневе у порога...
    «Не отвергай меня, старик,
    Коль ты взаправду веришь в бога!
    Я — раб Гуданского Креста,
    Хевсур я, преданный святыне,
    И мы со тобою неспроста
    Принадлежим к одной общине».
    «Напрасно треплешь языком,
    В беспутной речи мало толку!»

    Алуда вспыхнул и лицом
    Мгновенно стал подобен волку.
    И выхватил он франкский меч,
    И сталь на солнце засверкала,
    И голова бычачья с плеч
    Перед молельнею упала.
    И молит господа герой:
    «Не засчитай во грех, владыка,
    Что жертву собственной рукой
    Заклал тебе я, горемыка.
    Не посчитай за лютый грех
    Святую жертву за Муцала,—
    Он был в бою отважней всех,—
    Таких героев нынче мало!»

    И, ощетинившись в ответ,
    Народу крикнул хевисбери:
    «Смотрите, люди, ваш сосед
    Уже не думает о вере!
    Рукой он собственной заклал
    Быка за подлого кнстина!
    Неужто думает бахвал,
    Что пощадит его община?
    Сомкнитесь около меня,
    Сыны хевсурские! Покуда
    Не пустим в дело мы огня,
    Не образумится Алуда.
    Пойдем размечем, разнесем
    Его жилище! Пусть отныне,
    Изобличенный всем селом,
    Он ищет крова на чужбине.
    Гоните прочь его ребят,
    Жену, достойную проклятья!
    Пускай в Гудани завопят
    Его двоюродные братья!
    Громите башню наглеца,
    Сжигайте все запасы хлеба!
    Пусть наши радует сердца
    Огонь, поднявшийся до неба.
    Его баранов и овец
    Возьмите в общее владенье.
    Да проклянет его творец!
    Он недостоин сожаленья».

    И стали сумрачны, как ночь,
    Вокруг собравшиеся люди,
    И даже Миндия помочь
    Не в силах бедному Алуде.
    Скрестил он руки, строг и хмур,
    Едва удерживая слезы,
    А из толпы шальных хевсур
    Уже посыпались угрозы.
    Ревет толпа пьяным-пьяна,
    И лязг мечей подобен буре,
    И побледневший, как стена,
    Ударов ждет Кетелаури.

    И в этот миг перед толпой
    Мальчишек высыпала стая,
    Сухой отрубленной рукой
    Перед собою потрясая.
    «Привет вам, мужи! Добрый час!
    Сказал один из них учтиво.—
    Я кисть врага достал для вас,
    В награду дайте ковшик пива.
    Огромны
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #5 : Август 22, 2010, 05:34:34 am »
  • Publish
  • 0
     Гоготур и Апшина

    перевод Осипа Мандельштама (1923)

    Эпический сказ

    I

    Говорят, из Блоя Апшина,
    Из семейства Минтотаури,
    Без помех крал, разбойничал,
    Под защитой брони кованой.
    Он добром наполнил горницу,
    Словно хан, казной-поборами.
    Гоготур сильнее Апшины,
    С ним и Апшина не справится, —
    Он мизинцем бросит Апшину
    10Через скалы островерхие.
    Говорил царь слова крепкие:
    «Гоготур мой стоит тысячи,
    Он один зерно отборное
    Среди тысячи дружинников».
    Мощью дышит он чрезмерною.
    Как волна, размывчатый песок,
    Гонит он бесчисленных врагов,
    А в бою Гоготур, как смерть велик
    И как смертный час, суров и строг.
    20 На врагов он наводит страх,
    Словно ангел смерти Азраил.
    Опрокинет он врагов отряд,
    Как теченье лодку утлую.
    Ах, щадят, должно быть, воина
    Херувимы покровители!
    Сколько раз его упрашивал
    Царь: «Иди ко мне на царский двор»,
    Неизменно отвечал герой: —
    «Царь, в долине мне не дышится,
    30 Горный ветер мне лицо свежит.
    Сердце плачет, словно женщина,
    Хлеб здесь — камень и вода горька.
    Вся в огне душа заклятая!
    Нр уста печать наложена,
    И недугом тело схвачено».
    Гоготуру так мучительно,
    Что не слышен здесь войны рожок.
    На исходе и кончается
    Ароматное двухвесенье,
    40 Не сидит он дома в праздности,
    Землю пашет и работает.
    Говорит, не миновать войны,
    А теперь пора косе гулять.
    То, что добыто разбоями
    Никогда не тешит досыта,
    И никто не помнит в Пшавии
    Громовых раскатов голоса,
    Чтобы он прямым разбойником
    На дороге стал кому-нибудь.
    50 Он возьмет чинару рослую,
    На плечо положит запросто
    И, попыхивая трубкою,
    Во-свояси возвращается,
    И домой приходит в сумерки,
    К очагу садится дымному,
    Чтоб развлечься понемножечку
    Длинный свой чубук потягивает,
    Иногда бандуру пробует,
    Быстро щиплет струны пальцами,
    60 Иногда горланит песенку —
    Лишь бы притолка не рухнула,
    Иногда ногою топает —
    Вся окрестность с ним приплясывает.

    II


    Есть старинная пословица:
    Коль дерзка бывает женщина
    И на ветер сердце бросила,
    Ум от страсти улетучится.
    Говорит слова бесстыжие,
    Одурелая и шалая,
    Всё покроет мужним именем.
    Ни о чём другом не думает.
    Пусть у мужа совесть, как ночь, черна,
    10 Пусть он смело грабит проезжий люд,
    Лишь бы только он мечем владел
    И держал ружьё в руках,
    Лишь бы он жену сумел одеть
    в платье шёлковое красное
     
    К Гоготуру пристаёт жена:
    — «Для чего тебе осиный стан,
    Чтобы вечно раскорякою
    Дома дрыхнуть, как горячечный?
    20 Для чего тебе стальной убор,
    Меч проклятый, без зазубринки,
    Заповедной кровью смоченный,
    Истреблять людей приученный?
    Посмотри, слеза обидная
    Каплет с губ суровых лезвия!
    Вспомни о разбойном промысле
    И промысли жизнь счастливую,
    Поруби хоть христам головы,
    На хевсуров наложи оброк, —
    30 Говорят люди, конь Апшины
    Чепраком покрыт серебряным».
    — «Что ты мелешь, баба глупая,
    Без понятья, необдуманно!
    Если делать тебе нечего,
    Ты бы мне о том поведала.
    Сразу жизнь мне опостылеет,
    Если буду сыт чужим добром.
    Ты не суй свой нос, безродная,
    В дело честное, булатное,
    40 Твоё деле веретённое,
    Веретённое — чулочное.
    Лишь тогда увидит шашка свет,
    Если близко, близко вражий меч.
    Не звучал ещё в долине царский рог:
    «Эй, пшавелы, нас сжимает враг!
    Собирайся, верный мой народ,
    Люди прочные, военные.
    Пусть ведёт дружину Гоготур,
    Он ещё довольно моложав».
    50 А до этого я красную росу
    Запрещаю моему мечу.
    Уж не я ли на боку лежал
    В дни кромешные, татарские!
    Я врага приветил издали,
    Как жирафа тигр, приветливо...
    Изрубил я в битве девять мечей,
    А десятым бел-костяной кинжал.
    Если ты не ведьма чарая,
    Что ты хочешь, злоязычница?»
    60 — «Я скажу тебе бессовестный:
    Ты в семье обуза тяжкая,
    На какую на потребу нам
    Спины битые, татарские.
    Из войны ты много выгоды
    Вынес, кроме ран полученных?
    Коли сыт ты добрым именем,
    Ну и лопай свои подвиги». —

    Гоготур герой печалится,
    Меч рукой тихонько трогает,
    70 И корой лафани нежною
    Крепко стан свой препоясывает.
    Перекинул щит через левое,
    А на правое плечо взял пищаль свою,
    Словно дерево огромное,
    На подъём чрезмерно трудную,
    И жене своей ответил так:
    — «Ходоком всю землю выхожу.
    Я сказал и это сделаю:
    Не кручинься, быть по твоему». —
    80 И пошёл обратно к родичам,
    Говорит, смеётся в бороду.

    III


    О ту пору, о весеннюю,
    Как фиалка заневестилась,
    Как нагорьями зелёными
    Гор окружеасть закурчавилась,
    Снег в ложбинках стаял пятнами,
    И земля набухла влагою;
    К зеленям прозрачным тянутся
    Бычи и оленьи головы;
    Дуры птицы свистом-щебетом
    10 Гомонят сильнее прежнего;
    Как Арагвачерно-талая,
    Воет, роется и прядает,
    И с ресниц дремоту стряхивают
    Пробуждённые окрестности:
    Воду впитывают трещины,
    Тает лёд на горной скатерти, —
    Из-за церковки Копальской — вдруг —
    Человек, как глыба, кряжистый.
    Он ползёт, как тяжкий оползень,
    20 Лицо каменное, хмурое,
    А другой — с горы спускается,
    Он поёт, и ржёт гора в ответ,
    Он коня слегка подбадривает,
    Кулики пищат болотные,
    Статный конь под ним приплясывает,
    Словно чует победителя,
    А с черкески красной свесилась
    Дашна, золотом упоенная.
    Гоготура видит Апшина
    30 И смеётся тихо в бороду.
    Вскачь пустился, переводит дух,
    И ругается невежливо.
    Далеко кремнёвка Апшины
    Заиграла острым лучиком.
    — «Дай мне, пшав, оружье бранное,
    Что глядишь так вопросительно:
    С неуклюжего меч валится,
    Прямодушен храбрый Апшина:
    Не таится, не подкрадывается.
    40 Говорит с тобою Апшина...
    А не то, гляди, потребую
    У меча службу горячую»...
    Гоготур решил — попробую
    Показаться жалким Апшине.
    Любопытно, что он сделает, —
    Пожалеет ли, помилует
    Или втопчет в пыль дородную.
    — «Что ты, брат мой, заговариваешься,
    Я не женщина беременная,
    50 И меня мать в люди вывела, —
    Не в навозной куче нянчила.
    Почему ты хочешь, Апшина,
    Снять с меня орудье бранное?
    Или в Бога ты не веруешь!
    Стыд мне застит солнце милое,
    Люди скажут мне: кикимора,
    Быть тебе в лепёшку сплющенным.
    Ты побойся Бога, Апшина.
    Брат, зачем тебе мой чёрный стыд,
    60 Сбить папаху, пустить по миру
    И позор скормить молве людской?
    Человек ты виднай, с именем,
    А со мной враждуешь попусту.
    Не снимай сменя головной убор —
    Так и быть, начнём речь бранную!»
    — «Пшав, довольно я замешкался;
    Подавай меч, не улещивай,
    Подавай кремнёвку крепкую:
    У меня пускай погреется...
    70 За неделю пути горного
    Даже очи обезлюдели.
    Подавай убранство бранное,
    А не то изволь песок лизать,
    И трепать Арагве каменной
    На порогах твои косточки».
    Дан он меч ему, кремнёвку дал,
    А последним дал щит выпуклый.
    До уздечки добирается
    Нежный родич, чадо милое,
    80 Понукает коня Апшина, —
    Конь глотныл, как птица воздуха.
    Гоготур герой не выдержал,
    Зароптал, преобразился весь.
    — «Ты звенишь моим оружием —
    Или стыд тебя гнушается,
    За дела твои бесстыжие
    На каменьях мозг твой высушить!»
    Вот Гоготур распаляется,
    Повалил, бьёт, треплет Апшину.
    90 Страх ступил на горло Апшине,
    Он лежит туго спелёнутый,
    Гоготур ведёт речь умную:
    — «Ты хорош ездок, да я строптив.
    Я просил, а ты был глух и чёрств,
    А теперь твоя кривая шашка мне
    Приглянулась, с ней твой Лурджа конь,
    С ней твой круглый, твой тяжёлый щит,
    Зря пыхтел ты под доспехами».
    — «Пощади», — взмолился Апшина,
    100 Выплюнул язык расщепленный,
    Весь истаял чёрным-иссиня,
    Сохраняя злость дремучую.
    — «Соблазнился я, запутался...
    О тебе слыхал сторонкою,
    Думал ты — ограда ветхая,
    Из камней трухлявых хижина;
    По заслугам ты захвален, Пшав,
    Мощно мышцей ты орудуешь,
    Побратаемся — помиримся.
    110 И верни мне звон оружия!
    Трудно молвить: слово вяжет стыд;
    Брат, верни мне облик воина,
    А не то, спать уложи навек,
    Освежи грудь светлой дашною.
    С лёгким сердцем пазве мыслимо
    Снять с себя ярмо военное?
    На чужих плечах примеривать
    Дашну, меч, убранство сетлое?
    Всё равно обезоруженный
    120 Герой смертью покрывается».
    — «Поумнел ты поздно, Апшина,
    Вот когда ты образумился.
    Знаешь сам, земля Грузинская
    Вся, как есть, врага чурается,
    А хотел с меня оружье снять!»
    Узнаю тебя, безбожника:
    Всюду рыскаешь и нбхаешь.
    Видно ты, хвастун бессовестный,
    Точно крыса поскребущая,
    130 Черноусая на мельнице.
    Заикнулся б ты о голоде,
    Я б тебя утешил досыта.
    Ты на братский меч позарился:
    Видно в Бога ты не веруешь.
    Или ты в кувшинах глиняных
    Серебро хранишь военное.
    Если любишь светлой шашки взмах,
    Свист полёта, скорость коршуна,
    Посмотри, как тёмен враг числом,
    140 Как он борется, упорствует.
    Вдруг тебя облепит тысяча,
    Бьют тебя и улюлюкают,
    Плечо тает, и ломается
    В спмом стержне шашка хрупкая.
    Запасную шашку вытащи —
    Побегут враги косулями.
    Ты же дальше их преследуешь,
    Волчьим потом обливаешься,
    Вот и шашки ты сподобишься,
    150 И папаху свою выслужишь;
    А не то ходи в косыночке,
    Словно баба неумытая.
    Ты встречал людей беспомощных,
    Никогда войны не видевших.
    Закалённый враг железо ест
    И деревья выкорчёвывает.
    Мне не надо твоего меча,
    У меня своих достаточно.
    Вот, бери коня, бери доспех,
    160 Иди с миром по-хорошему,
    Да прошу, коль будешь хвастаться
    Своей удалью военною, —
    Моё имя вставить в очередь.
    Да поручится Хохматский крест
    И копала драгоценная
    В том, что ты не скроешь истины
    О своём ярме и выкупе». —
    За плечо приподнял воина,
    Из бечёвок руки выпростал,
    170 Приподнядся бедный Апшина,
    Посиневший весь в слезах:
    — «Ах, не крепок я,
    Пошатнулся я, не выстоял.
    Я теперь пойду в свою избу,
    Головою стены выскоблю...
    Гоготур, дай поцелую в лоб
    За чудесный подвиг ласковый». —
    Обнялись, упрочили союз.
    Апшина бурдюк развязывает,
    180 Гоготуру указует честь.
    Им палаткой служит дерево,
    Апшина-друг пенит рог,
    Мощно родича приветствует:
    — «Ты живи, Гоготур, не век, не два,
    А живи, пока роса течёт,
    А роса течёт, пока солнце горит.
    Живи утром, живи вечером,
    Ты живи, покуда лес шумит,
    И жемля пирует зеленью,
    190 Ты живи, пока товар возить
    Муравью купцом не будет велено.
    Да почиет сам Лошарский крест
    На твоих желаньях избранных!» —
    Гоготур говорит молитвенно:
    — «Да хранит тебя иконы Лик,
    Ты героем не прикинулся:
    На язык тебя я пробовал.
    Да избавит Бог своих людей
    От вражды и злого шопота
    200 И да будет им не омрачён
    Братский час веселья общего». —
    Соскоблили, в вино бросили
    С рукоятий пыль серебряную.
    С порошком заветным, дружеским
    Рог заветный опорожнили,
    Друг для друга пели сладостно
    Песни нежные, приятные,
    А потом в разные стороны
    Расходились одиночками.

    IV


    Темь. В пространстве тают шорохи;
    Стёрла звуки ночь огромная;
    Дремлет гор семейство тёмное,
    Изваянье вечной горечи;
    Льдистой митрой удручаются,
    Отрешённые от зелени.
    И прозрачны козьи пастбища
    Из гранитной крепи выбиты,
    И вскипает злобной пеною
    10 Чёрный ров ручья Хевсурского.
    А в деревне за околицей
    Слышко, как в ворота ломятся.
    Ведут тяжбу ядовитую
    Чёй-то голос желчью вскормленный:
    — «Будь ты проклята во праотцах,
    Да пригнёт тебя хохматский крест,
    Нашла время спать негодница,
    С глаз долой моих, безродная,
    Где тебе равняться с Апшиной,
    20 Ранить солнце хилым месяцем.
    Возьми серебро военное,
    Лошадь сеном не закармливай.
    А случится на рассвете гость,
    Всё добро сгреби, отдай ему,
    Пусть седлает моего коня
    Не за пол-цены, без выкупа.
    Разве я не внятно говорю,
    Что ж ты голову повесила?
    Я на поле брошу милый плуг,
    30 Будет прихоть мне свояченицей». —
    Вот пришла беда, скрутила вдруг
    Старшину в Хевсурах знатного.
    Трижды лунный свет истаивал,
    Дома Апшина ворочается,
    Слёг в постель, вздыхает жалобно,
    Словно плакать ему хочется.
    Всё молчит герой обиженный,
    А молчать ему не терпится,
    Язык сохнет, словно просится.
    40 Отдал лошадь, снял оружие,
    Божьим воином стал храбрый муж.

    V


    Собирались в Хохмат люди горные,
    Серебро звенит военное,
    У дверей пивоварни топчутся.
    Минди, Мамука врагами богатые
    И Хирчлей переступил порог,
    По заслугам муж захваленный.
    Женщины мужчин сторонятся,
    В чёрных косынках праздничных,
    Пиво пьют, поют, забор городят
    10 Из голов бараньих обглоданных.
    Сильными устами молятся
    Апшина, хевсурский староста,
    Перед иконой он, как выборный,
    За народ и мир предстательствует:
    — «Охраняет Георгий Мученик,
    Дорогие Хевсуры, ваши хижины,
    Подставляет к победе лестницу,
    На задворки смерть выпроваживает.
    Говорю вам, победители,
    20 По земле ходите радостно». —
    До сих пор округа Блойская
    По ночам слышит стон жалобный,
    Добровольно сердце геройское
    Схоронило себя заживо.

    Перевод ок. 1923
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #6 : Август 22, 2010, 05:41:50 am »
  • Publish
  • 0
    ЭТЕРИ

    перевод М. И. Цветаевой

    (Поэма)
    1

    Выше глаз уходят горы,
    Дальше глаз уходит дол.
    Ни жилья бы не увидел
    Пешеход, кабы добрёл.
    Занавешена чинарой,
    Тростником окружена,
    На всю дальнюю долину —
    Только хижина одна.
    Тесной изгородью гладыш
    С трёх сторон её обнёс,
    Частым лесом — можжевельник
    Обступил и перерос.
    Человеку не подвластна
    Эта гордая страна;
    Мощным голосом природы,
    Песней гор оглашена.
    Шелест листьев — словно шёпот
    Затаённой тишины.
    Звери, ветры и обвалы —
    Вот хозяева страны.
    Только речи человечьей
    Не услышит пешеход.
    Всё здесь, кроме человека,
    Говорит и вопиёт.
    То олень осенним рёвом
    Потрясёт покой дерев.
    Громким голосом обвала
    Вдруг гора проявит гнев.
    Серна вскрикнет, дятел стукнет,
    Филин ухнет, каркнет вран,
    Серебром на всю долину
    Звякнет горлышком фазан...
    Только звери эту траву
    Мнут да девушка одна.
    Как луна одна на небе —
    Так она в лесу одна.
    Сторожит её жилище
    Куст чилижника в цвету.
    Соловей ему все ночи
    Жалуется на тоску.
    Ах, горька его потеря!
    Нету бедному житья!
    Бедной девушки Этери
    Любо слушать соловья.
    «Хорошо поёшь ты, — молвит, —
    Как бубенчиком звенишь!
    В горле жемчугом играешь!
    Хоть бы знать — что говоришь!
    Только этим и страшна мне
    Смерть, глубокая земля,
    Что под камнем не слышна мне
    Будет песня соловья.
    Если б мне судьба судила
    Быть пернатым соловьём, —
    Знала б, знала б, не гадала б,
    Соловьи поют о чём!
    Соловьём была бы — вёдра
    Не таскала бы с трудом,
    В серых пёрышках ходила б,
    А не в платьице худом.
    Не катились бы, как слёзы,
    Дни сиротские мои,
    Не страшилась бы сиротка
    Старой мачехи-змеи».
    2

    Света первая победа,
    Мира первая краса.
    Хрусталями, жемчугами
    На траве лежит роса.
    Только старая старуха —
    Что печная головня:
    И черна-то, и страшна-то —
    Омрачает чудо дня.
    Мачеха

    Ты вставай, вставай, лентяйка,
    Выгоняй, злодейка, скот!
    Солнце — час уже как встало:
    Проспала ты, глянь, восход!
    Берегись теперь расправы!
    Наколи скорей дровец!
    Накорми мою корову!
    Не мори моих овец!
    Хоть бы волк меня избавил
    От ленивицы-слуги!
    Вихрь тебя смети метлою!
    Молния тебя сожги!
    Этери

    Как вода в котле не схожа
    С речки светлою водой,
    Так и падчерицы доля
    С долей дочери родной.
    Хоть бы образ свой сиротке
    Мать оставила в помин!
    Им как солнышком бы грелась
    В хладном сумраке долин.
    Хоть бы голос свой, голубка,
    Завещала сироте!
    Не плутала бы сиротка
    В мокроте и черноте.
    Хоть бы уст своих улыбку
    Позабыла уходя!
    Не промокла бы подушка
    От солёного дождя.
    Целый день проклятья, ругань
    И во сне и наяву.
    Обделённая судьбою,
    Богом кинутой живу.
    Хоть бы что-нибудь сиротке
    Мать оставила в помин!
    Хоть бы уст своих улыбку,
    Взгляд очей своих один!
    От зари до чёрной ночи
    Спину гнуть да слёзы лить,
    Как ни гнись, раба, под ношей —
    Клятой быть да битой быть!
    Знать, под красною луною
    В час недобрый родилась!
    Заглянул к малютке в люльку
    Лунный глаз — не в добрый час!
    Поднялась Этери с ложа:
    Тюфяком ей был тростник,
    Плоский камень — изголовьем.
    Подняла Этери лик, —
    И всю землю озарила
    Бедной девушки краса.
    Подняла Этери очи —
    Отразила небеса.
    Погружённая в раздумье,
    Поглядит Этери ниц —
    Сонмы ангелов нисходят
    По лучам её ресниц.
    Шеи горного джейрана
    Шея девушки стройней.
    Под дублёною овчиной
    Стан — что лилия полей!
    Только нет у ней нарядов.
    В чёрном рубище, бедна...
    Хоть бы бусинка цветная,
    Иль застёжка хоть одна!
    Взяв корзинку через руку,
    Вывела на волю скот.
    За овечками — корова,
    Следом — девушка идёт.
    Поясок на ней — богатый,
    Ибо косами двумя,
    Цвета чёрного агата,
    Опоясана она.
    Вдоль спины пустились вожжами —
    Не управиться самой!
    То в кустарнике застрянут,
    То почудятся змеёй.
    Грех на эдакие косы
    Призывать Господень гром!
    Вот и странствует Этери
    В поясе волосяном,
    От рассвета до заката
    Не встречая ни души.
    Незабвенное виденье
    Девушки в лесной глуши!
    3

    Бродят овцы и корова,
    Щиплют свежие ростки.
    Под чинарою Этери
    Внемлет голосу реки.
    Но другой ему на смену
    Звук: охота! своры плач!
    Мчит олень, круша орешник,
    За оленем — конный вскачь.
    Словно дождь лежачий — стрелы
    С напряжённой тетивы.
    Не сносить тому оленю
    Венценосной головы!
    На голову пав, с откоса
    Покатила кувырком.
    Не отдышится Этери,
    Спрятавшись за тростником.
    Но тростник, неверный, выдал!
    На две стороны тростник
    Разошёлся и увидел
    Юноша Этери лик.
    Точно дерево сухое,
    Вспыхнул. И горящих глаз,
    Как стрелой в того оленя,
    Взглядом в девушку вперясь,
    Пуще дерева сухого
    Пышет: ест его огонь!
    Как взглянули — не сморгнули,
    Не дохнули он и конь.
    Ястреба на куропатку
    Взгляд — железо бы прожёг!
    Тростника бы не зажгла бы
    Девушка пожаром щёк!
    Лук и стрелы бросил наземь,
    Следом спрыгивает сам;
    К девушке подходит робко,
    Телом статен, станом прям.
    Лишь тростник вокруг высокий
    Да зелёные леса.
    К лбу прикладывает руку:
    «Здравствуй, девушка-краса!
    Кто ты, милая, откуда?
    Кто твои отец и мать?
    Почему ты в рваном платье?
    Как тебя дозволишь звать?»
    Как скала, молчит Этери —
    Впрямь ли потеряла речь?
    Немотой её разгневан,
    Юноша заносит меч:
    «Говори сейчас же: кто ты?
    Я не зря тебя нашёл.
    Говори — не то немедля
    Расщеплю тебя, как ствол!»
    Этери

    Только с птицами лесными
    Я беседую в лесу.
    А пугать меня железом —
    Чести мало удальцу!
    Годердзи

    Хоть одно, голубка, слово!
    Кто твои отец и мать?
    Почему в таких лохмотьях
    Странствуешь, хотел бы знать?
    Этери

    Всех война взяла, одну лишь
    Матушку взяла земля.
    Ест и пьёт меня, сиротку,
    Злая мачеха-змея.
    Побредёшь овечьим следом —
    Будет хижина в лесу.
    С мачехой живу, старухой,
    Скот её теперь пасу.
    Годердзи

    Почему глаза отводишь?
    Мимо глаз моих глядишь?
    Ведь и взглядом не обидел!
    Допроси речной камыш.
    Пусть луны небесной краше,
    Чище снега на горах, —
    Человек тебе я равный!
    Что я — падаль или прах?
    Нету умысла дурного
    У пленённого тобой.
    Назови, голубка, имя!
    Напои меня водой!
    Этери

    И ребёнок незнакомцу
    Не откроется — как звать!
    Годердзи

    Памятью твоих усопших —
    Успокой их благодать
    Господа! Могил их ради
    И живой моей любви,
    Утоли, голубка, жажду!
    Имя, имя назови!
    Этери

    «День, Этери!» «Дров, Этери!»
    «Выгоняй, Этери, скот!» —
    Имя горькое — Этери —
    Сладкого не принесёт.
    Годердзи

    Видно, в Господа не верит,
    С окаянными знаком,
    Кто красавицу такую
    Водит в рубище таком.
    Накажи Господь злодея!
    Тот на свете не жилец,
    Кто красавицу такую
    Шлёт пасти стада овец.
    Выслушай меня, Этери:
    Хочешь быть моей женой?
    Я Гургена сын — Годердзи,
    Будешь царствовать со мной.
    Осчастливь меня хоть взглядом,
    Отними от глаз ладонь.
    Молнию опережая,
    Понесёт нас чётный конь...
    Как прекрасна ты, Этери!
    Ослеплён твоей красой!
    Знай, что царства мне дороже
    След ноги твоей босой.
    Этери

    Если девушка в лохмотьях —
    Не спасёт её краса!
    Смилуются ли колючки,
    Коль красавица боса?
    Годердзи

    Милая! Одно лишь слово!
    Оживи увядший куст!
    Или слова недостойна
    Искренняя просьба уст?
    Этери

    Царь! Сама я не достойна
    Руки мыть тебе и в зной
    Заслонять тебя от солнца.
    Мне ли быть твоей женой?
    Сирота в простой овчине, —
    Что и нищему плоха, —
    Я ли подданным — царица?
    Повелителю — сноха?
    Но ещё одно, царевич,
    И навеки — рознит нас:
    Никогда не выйти замуж
    Господу я поклялась.
    От восхода до заката
    Опекать своих ягнят,
    Днём довольствоваться всяким,
    Не ропща на жар и хлад.
    Не гляди, что я сиротка —
    Немала моя родня:
    Лес, ветвями, как руками,
    Обнимающий меня;
    Месяц, мне растящий косы;
    Чаща, прячущая в зной;
    Ветер, мне свежащий щёки;
    Дождик, плачущий со мной...
    От овец своих — пастушка,
    Верь, не разнится ничем.
    С овцами одну и ту же
    Воду пью и пищу ем!
    Знаю я лишь то, что знает
    Всякая лесная тварь.
    Не томи меня! Будь братом!
    Отпусти меня, о царь!
    Жарко мне! Совсем сгораю!
    Одолел меня озноб!

    Тихо косами Этери
    Вытирает влажный лоб
    И глаза, с которых слёзы —
    Жемчугом в речной песок...
    Если б их песок не выпил —
    Был бы жемчугом поток!
    Что слезинка — то росинка
    Упадает на цветок,
    Имя нежное Этери
    Взял бы каждый стебелёк.
    Годердзи

    Не рыдай, моя Этери!
    Возвращусь в свою страну!
    Поверну коня обратно —
    Головы не оберну.
    Но куда пойду, несчастный?
    Некуда — раз не к тебе!
    От тебя идёт Годердзи,
    Значит — к собственной беде!
    Сам себя сражу кинжалом
    Иль иссохну, как камыш.
    Знай: царевича отвергнув,
    Тысячи осиротишь!
    Вся земля с её дарами
    Притекает к нам в лари.
    Бог не трогает алмазов;
    Звёзд не трогают цари.
    Но такая же — и пуще —
    Власть над жизнями у нас.
    Тысячи и сотни тысяч
    Ринутся по взгляду глаз.
    Грозные царёвы брови:
    Только бровью он повёл —
    Тысячи, как я, безусых
    Спустятся в могильный дол.
    Мы, цари, всему владыки,
    Кто так властен и высок?
    А царевича пастушка
    Презирает, как песок.
    Полно, девушка! Доколе
    Воду лить на мой огонь?
    Я возьму тебя с собою,
    Понесёт нас чёрный конь!
    Ах, к груди тебя прижавши,
    Молнию опережу!
    Раньше тронного подножья
    Я коня не осажу.
    Все ещё молчишь, гордячка?
    Не проронишь ни словца?
    Счастья мало? Сердца мало?
    Мало брачного венца?
    Или же другой милее?
    Чем тебе не угодил?
    Платьем — беден? Родом — скуден?
    Ликом — бледен? Телом — хил?
    Этери

    Брат мой, нет тебя прекрасней!
    Ты — что сокол на скале!
    Нет двух солнц златых на небе,
    Двух Годердзи на земле.
    Но цветов в долине много,
    Каждый свежестью хорош.
    С этого цветка на встречный
    Скоро взгляд переведёшь.
    И останусь я, печалью
    Скошенная ниже трав,
    Богу не сдержавши клятвы,
    Милого не удержав.
    Боязно судьбу пытать мне,
    Огорчать твою родню,
    Не царица я — народу,
    Не наездница — коню...
    Годердзи

    Не зови супруга братом,
    Даром неба не гневи!
    Годен ли, Этери, в братья,
    Кто сгорает от любви?
    Да лишит меня всевидец
    Света солнца своего,
    Коль хоть взгляд один похищу
    Я у лика твоего.
    Пусть вовеки не услышу
    Крика серны молодой,
    Коль хоть раз прельстится ухо
    Смехом девушки другой.
    Пусть костей моих не сыщут
    По бездонным пропастям,
    Коль хоть в помыслах приникну
    Не к твоим, краса, устам.
    Для того ль могучим родом
    Щит мне дан и меч мне дан,
    Чтобы льстивыми речами
    Девушек вводить в обман?
    Злое б на тебя замыслил —
    Не сулил тебе венца б, —
    Гнал тебя бы рукоятью
    Вплоть до самого дворца,
    Но, любя тебя, желаю,
    Чтобы шла со мной — любя.
    Милая! Любви, не страха
    Жду и жажду от тебя!

    И опять Этери плачет,
    Голову склонивши ниц,
    И опять Этери жемчуг
    Нижет стрелами ресниц.
    Ах, не в первый раз на свете
    Над бегущею водой
    С хладным разумом не сладит
    Сердце девы молодой!
    4

    Где-то в трубы затрубили,
    Свора лаем залилась.
    То царевичева свита
    Господина заждалась.
    Откликается Годердзи.
    Видит: с луками в руках
    Мчат охотники в звериных
    Островерхих башлыках.
    Чуть завидели Этери,
    Так и ахнули они:
    «Не земная это дева, —
    Божьим ангелам сродни!» —
    «Радуйтесь! — сказал Годердзи, —
    Восхваляйте дар небес!
    Видите, какую серну
    Подарил мне нынче лес!
    Солнцем Господа клянуся
    И Господнею луной —
    Будет вам она царицей,
    Мне — любимою женой!»
    Обнял девушку царевич —
    Что орёл ширококрыл,
    И с невестою в объятьях
    Бога возблагодарил.
    Но невеста и в объятьях
    Молчалив и строга
    И, посаженная на конь,
    Плачет, катит жемчуга.
    Разноцветными цветами
    Забросали их рабы.
    Молодым желают счастья,
    Ладу, веку и судьбы.

    Но царевичеву счастью
    Есть завистник, есть шакал.
    Чуть завидел визирь Шерэ
    Девушку — затрепетал,
    Как подстреленный, не может
    Глаз на дивную поднять
    А подымет, а посмотрит —
    Глаз не может оторвать.
    Мать родная не узнала б:
    Ликом — тёмен, взором — дик.
    Как гроза меняет местность —
    Так любовь меняет лик.
    Две змеи его снедают,
    Две — высасывают кровь:
    Злая ненависть к счастливцу,
    К дивной девушке любовь.
    Возблагодарили Бога
    За счастливейший из дней.
    Всё настрелянное за день
    Погрузили на коней.
    Поредели, пострадали
    Леса вольные стада!
    Будет вертелу работа!
    Будет женщинам страда!
    Оперение фазанов
    Так и светится во мгле.
    Леса ж лучшая добыча —
    У царевича в седле.
    Весело поёт царевич,
    Весело поют рабы.
    Вторят горы, вторят дали
    Горные на все лады.
    Лишь одна молчит — Этери.
    Косы уронив на грудь,
    Слёз солёными ручьями
    Орошает брачный путь.
    Плачет, бедная, по стаду:
    По ягнятам-сосунам,
    По сестрицам и по братцам,
    По телятам-скакунам.
    Молится, чтобы спасла их
    Вседержителя рука
    От стервятничьего клюва
    И от волчьего клыка.
    На́ небе мерцают звёзды,
    Распростёртая под ним
    Спит земля, ещё покоем
    Не насытилась ночным...
    Скоро ль небо приоткроет,
    В жажде утренней земной,
    Грудь, застёгнутую солнца
    Пуговицей огневой?
    5

    Встало солнце, озарило
    Кругозор и небосвод.
    Птицы хищные в долины
    Устремляются с высот.
    Запах падали почуяв,
    Коршун коршуну кричит,
    Ворон ворона торопит,
    Старший стаю горячит.
    Ах, недаром сокрушалась
    Девушка по сосункам!
    От Этериных любимцев —
    Только шёрстка по кустам.
    Потревоженный зарёю
    Разбежался волчий сброд.
    Волчья стая не доела —
    Воронова доклюёт.
    Радуется рой проклятый,
    Мчится, клювы навострив.
    Сотрапезников незваных
    Клёкотом встречает гриф.
    Вслед за барсом притащились
    Два медведя-силача.
    Гонит мачеха косматых,
    Как медведица рыча.
    Смотрит старая (ручьями
    Слёзы из-под красных вежд)
    На растерзанное стадо:
    Кладбище своих надежд.
    По ветру пустивши космы,
    Разъярённая, как рысь,
    Хриплым зовом, чёрным словом
    Оглашает даль и близь.
    Все-то горы, все-то долы
    Исходила, обошла,
    Но пастушки нерадивой
    Тени-следу не нашла.
    Может, дух её нечистый
    В царство мрака заманил?
    Знать, обвал её сыпучий
    Заживо похоронил!
    6

    Над лазурною пучиной,
    На скалистом берегу
    Встал дворец царя Гургена, —
    Крепость, страшная врагу.
    Но, от недруга сокрытый,
    Есть у крепости тайник!
    Между стен её зубчатых
    Укрывается цветник.
    От фиалок синеглазых
    Небом кажется земля,
    С утра до ночи над розой
    Рвётся сердце соловья.
    Всё подруге соловьиной
    Поклоняется в саду.
    А нарцисс к своей любимой
    Клонит белую звезду.
    Но невесел в это утро
    Царь, — морщина меж бровей, —

    Точно розы и не пышут
    И не свищет соловей.
    Неожиданною вестью
    В утра неурочный час
    Спасалар, склонив колено,
    Душу царскую потряс:

    «Царь! Не гневайся, могучий,
    Что без зову предстаю.
    Ибо радостью наполню
    Грудь отцовскую твою:
    Царский сын домой с добычей
    Прибыл. Пир на всю страну!
    Взял твой первенец Годердзи
    В жёны светлую луну.
    Краше черт её невинных
    Я не видел ничего.
    Свод покинула небесный
    Ради сына твоего.
    Сам Господь её для отчей
    Гордости твоей сберёг.
    Сладким именем Этери
    Он дитя своё нарёк.
    Перед ней другие девы —
    Перед жемчугом песок.
    От одной её улыбки
    Озаряется восток.
    Как луна она на солнце —
    Недоступна похвале.
    Девы не было подобной
    И не будет на земле.
    Если ж сердишься, что сами
    Свадьбу сладили они, —
    Бог сердца соединяет,
    Значит, Господа вини!»
    Потемнел Гурген, как туча,
    Почернел Гурген, как ночь:

    «Кто она? Откуда родом?
    Княжья, царская ли дочь?»
    Спасалар

    Царь! Наследника престола
    Кто б расспрашивать дерзнул?
    Знаем только, что соломой
    Загорелся — чуть взглянул!
    Что нашёл её в приречных
    Камышах на склоне дня,
    Мигом суженою на́звал,
    Мигом поднял на коня.
    Не гневись, отец, на сына,
    Да и нас не осуди.
    Ведь идти не могут люди
    Против Бога и судьбы!
    Царь

    Лев, что молвишь ты? Ни слова!
    К сыну моему ступай,
    Отчий гнев и возмущенье
    Неслуху ты передай.
    Без отцовского согласья
    Как же он посмел жениться?
    С дочерью царя Левана
    С колыбели обручён.
    Я ли равному нарушу
    Клятву радужной поры?
    Слово, данное за чашей,
    Твёрже каменной горы.
    Дочерью признав бродяжку,
    Как на солнце и луну,
    Как любезному Левану
    В очи грозные взгляну?
    Передай тому безумцу,
    Что, поправ отцову власть,
    Сам родителя заставил
    Детище своё проклясть.
    Древний род отцов и дедов
    Он желает осквернить.
    Сосунок он, жеребёнок.
    Я уйму шальную прыть!
    Чтобы к отчему порогу
    Не осмелилась нога!
    Иль стрелой его привечу,
    Как последнего врага!
    Пусть узнает, своенравный,
    Как наказан будет тот,
    Кто неравною женою
    Опозорил царский род.
    Передай и сам запомни:
    Больше не приму гонца.
    Нету сына у Гургена,
    У Годердзи — нет отца.

    Твёрдым шагом удалился
    Царь к советникам своим.
    Спасалар, скорбя за сына,
    Не последовал за ним.
    7

    Огорчил царевич добрых,
    Насмешил царевич злых.
    Одинокая вершина
    Приютила молодых.
    Все отверженца отвергли,
    Всем — венец его померк.
    Но, виновницы изгнанья,
    Он Этери не отверг.
    Хором прокляли вельможи
    Бедной девушки красу.
    Но когда любовь страшилась
    Одиночества в лесу?
    Все от сына отступились,
    Трепеща перед отцом,
    Кроме матери-царицы,
    Сжалившейся над птенцом.
    Посетила, обласкала,
    Поднесла, прося беречь,
    Шитый золотом нагрудник —
    Дочери, а сыну — меч.
    Мать

    Не корю тебя, любимый!
    Гнева нет у матерей!
    Чем труднее, чем больнее —
    Тем милее, тем родней.
    Одинокой, бессыновней
    Старости не убоюсь,
    Да благословит создатель
    Твой очаг и твой союз.
    Но одно запомни: слово
    Есть святыня из святынь;
    Сердцем избранной подруги
    До могилы не отринь.
    Горькое отцу содеял,
    Огорчил седую мать,
    Лет на старости заставив
    Слово данное попрать.
    Над родительскою славой,
    Над сединами глумясь,
    Утопил нас в грязной луже,
    Кровь свою вмешал ты в грязь.
    Годердзи

    Не топил я славы в луже,
    Не срамил седой главы.
    За нарушенную клятву
    Я в ответе, а не вы.
    В чём проступок мой? Что
    Мне дарованное — взял?
    Тем преступник я, что деву
    Сердца сам себе избрал?
    Ежечасно, безвозвратно
    Вырастаем из пелён!
    Вы Годердзи сотворили,
    Но живёт и дышит — он!
    Не сыновнею любовью
    Вечен человечий род!
    Вы Годердзи сотворили,
    Не пеняйте, что живёт!
    И прислужницы не стерпишь,
    Если лик её не мил!
    Дочери царя Левана
    Дня невестою не мнил!
    В башенном окне один лишь
    Миг узрел её и к ней
    Навсегда остался камня
    Башенного холодней.
    Если ж царь Леван, разгневан,
    На отца пойдёт войной —
    Против мощного вторженца
    Нам сражаться не впервой!
    Вслед бесстрашному Гургену
    Все примчимся на войну
    И в который раз прославим
    Нашу древнюю страну!
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #7 : Август 22, 2010, 05:44:28 am »
  • Publish
  • 0
    8

    Царь Гурген скорбит о сыне.
    Третий месяц царь, как крот,
    Света белого не видит,
    Третий месяц слёзы льёт
    Над ослушником, что царство
    На пастушку променял.
    Но однажды в час полночный,
    Визирей созвав, сказал:
    «Визири мои, довольно
    Знаете меня, чтоб знать, —
    Не боязнь царя Левана
    Мощному мешает спать.
    Об ослушнике Годердзи
    Естество моё скорбит.
    Браком первенца с безродной
    Повелитель ваш убит.
    Браком первого — с последней,
    Венценосного — с простой,
    Отпрыска царей древнейших
    Браком — с нищенкой босой.
    Как земля не сотряслася,
    Скал не рухнули столбы
    От неслыханного брака
    Господина и рабы?
    Как светила не погасли,
    Зря такую черноту?
    Как обвалом не засыпал
    Бог неравную чету?
    Визири мои, молю вас,
    Укажите мне пути,
    Как наследника престола
    С недостойной развести?
    Как уста его и очи
    От красы её отвлечь?
    Как любовь из сердца выжечь?
    В сердце ненависть зажечь?»
    Помолчавши, отвечали
    Визири: «О царь и вождь!
    Это дело — колдовское,
    Превышает нашу мощь».
    Тут коварный визирь Шерэ
    Голос подал: «Царь, верна
    Преданность моя, — хоть в пекле
    Раздобуду колдуна!
    Но одно моё желанье,
    Царь, исполни. Не злодей
    Я. И девушку жалею,
    Выросшую без людей.
    Разлучив её с Годердзи,
    Бедную не убивай!
    Чем стервятникам на ужин —
    Лучше мне её отдай!» —
    «Быть по-твоему, — промолвил
    Царь. — Как только чародей
    Разведёт её с Годердзи,
    Будет девушка твоей».

    Вышли визири. Последним
    В летней ночи черноту
    Шерэ вышел, в чёрном сердце
    Нежа чёрную мечту.
    9

    За высокими горами,
    За просторами морей
    Угнездился злой волшебник,
    Видом — старец, сердцем — змей.
    Каджам запродавши душу,
    Приказует он воде,
    Ветру, солнцу, стуже, зною,
    Граду, ливню и грозе.
    Чернотою превосходит
    Уголь, дёготь и смолу.
    Словно тучи по утёсу —
    Злые мысли по челу.
    В клеветах своих гнездится —
    Что паук среди тенёт.
    Низостью Искариота
    Смело за́ пояс заткнёт.
    Вместо глаз у старца угли,
    Зубы — битое стекло,
    Кости голые железо
    Листовое облегло.
    Уши — рыси, когти — грифа,
    Чинной старости венца
    Не ищи — седин почтенных!
    Ибо — грива жеребца.
    К этому-то старцу Шерэ
    День и ночь спешил, пока
    С горной выси не увидел
    Тайной кельи ведьмака.
    Шерэ
    (с горы)

    Здравствуй, старец досточтимый!
    Здравствуй, мудрости родник!
    Через горы, через долы —
    Наконец, к тебе проник.
    Трудным делом озабочен,
    Попрошу я мудреца:
    Попытайся образумить
    Ты царевича-глупца.
    Колдун

    Что ты волком воешь сверху?
    Знаю про твою беду.
    В логово моё спускайся, —
    Две недели Шерэ жду.
    Шерэ
    (спустившись)

    Помоги, всесильный старец!
    День мне стал черней, чем ночь!
    Ты один во всей подлунной
    Можешь скорбному помочь.
    Страстною любовью болен,
    Сна и разума лишён,
    Как под камнем — под любовью
    Заживо похоронен.
    Колдун

    Знаю, знаю, царский визирь,
    Что пронзила, как стрела,
    Завалила, как лавина,
    И, как молния, сожгла
    Красота лесной пастушки.
    Но, словца не утая,
    Всё поведай мне — как если б
    Ничего не ведал я.
    Шерэ

    Обессилевши от страсти,
    Что скажу тебе, старик?
    От любовного недуга
    Еле движется язык.
    Коченею и сгораю,
    Притупились нюх и вкус,
    Как поганою змеёю,
    Хлебом праведным давлюсь.
    На постели, как на копьях,
    До зари не знаю сна,
    И, как узнику темница,
    Грудь дыханию тесна.
    Колдун

    Не печалься, визирь Шерэ,
    Знахарь — опытный паук!
    Горделивая пастушка
    Не уйдёт из наших рук.
    Снадобье тебе составлю:
    Сеянное по ночам
    Просо, политое кровью,
    С женским млеком пополам.
    Посолю его щепоткой
    Праха ведьминского. Грязь
    С рук Иудиных добавлю —
    Будет каша, будет мазь!
    Этой мазью, Шерэ, смажешь
    Дома брачного порог, —
    И такою дева станет —
    Не отмоет и поток!
    Шея, мрамора белее,
    Станет пищею червей,
    Тысячами присосутся
    Гады к яблокам грудей.
    Гроздьями пойдут клубиться
    Из ноздрей, ушей и губ.
    Зачервивеет Этери,
    Как в сырой могиле — труп.
    Что на утро новый лекарь,
    Над болящею согбен,
    Оторвёт червя, и целый
    Клубень — снятому взамен!
    И отступится Годердзи
    От игралища червей.
    Не кручинься, визирь Шерэ,
    Будет женщина твоей!
    Шерэ

    В голом остове червивом
    Сласти мало жениху!
    Колдун

    Раскрасавицу получишь, —
    Не червивую труху!
    Пресмыкающимся — гибель
    Ведьмы жжёные власы.
    Чуть присыпешь — и ослепнешь
    От Этериной красы!

    Дал обещанное знахарь.
    Положив его на грудь,
    Мига не теряя, Шерэ
    Поскакал в обратный путь.
    Сеют звонкие подковы
    Мириады жарких искр.
    Провожают в путь-дорогу
    Горных бесов вой и визг.
    Зубы красные ощеря,
    Лает дьявольская рать:
    «Скоро ль, скоро ль, братец Шерэ,
    К нам пожалуешь опять?»
    10

    Едет Шерэ по ущелью,
    Едет шагом, тупит взгляд.
    Разливается по жилам
    Совести змеиный яд.
    Видит Шерэ: под ногами,
    Где река бежит, быстра,
    Адским зраком, красным маком
    Блеск бесовского костра.
    И спустился визирь Шерэ
    В бездну, красную, как медь,
    У бесовского веселья
    Душу чёрную погреть.
    Уж и дэвы! Уж и хари!
    Очи — бешеных котов,
    Пасти пенистые — шире
    Пивоваренных котлов.
    Это скулы или скалы?
    Это нос или утёс?
    Устрашился визирь Шерэ,
    С камнем сросся, в землю врос.
    Что-то лижут, что-то гложут.
    Отвалившись от жратвы,
    Человеческую хлещут
    Кровь из мёртвой головы.
    Заприметивши пришельца,
    Писком, лаем залились:
    «Здравствуй, Шерэ тонкомозглый,
    С нами ужинать садись!
    Наш ты духом, наш и телом
    Будь, и жилочками — наш!
    Кровь — отменнейший напиток,
    Череп — лучшая из чаш!»
    Шерэ

    Душу взявшие злодеи,
    Что вам в падали моей?
    Подарите, душегубы,
    Несколько счастливых дней!
    А потом бросайте в пекло,
    В ада чёрную смолу!
    Лишь о нескольких счастливых
    Днях с любимою молю!

    «Получай, влюблённый визирь,
    Ровно пять счастливых лет,
    После пятого — расплата!»
    Дэвы каркнули в ответ.
    11

    После длительных скитаний
    — Вся исхожена страна —
    Входит Шерэ в край родимый,
    Видит: движется война.
    Войско грозное рекою
    Катится за рядом ряд.
    Бьются яркие знамёна,
    Трубы звонкие трубят.
    Пыль от конницы несётся,
    Долетает до небес,
    С небом вздумали сразиться
    Копья частые, как лес.
    Льдом отбрасывают латы
    Солнца яркого лучи.
    Руки в грубых рукавицах
    Держат плети и мечи.
    Переполнены колчаны.
    Стрелы сами рвутся в бой.
    Небо бранное виденье
    Заливает синевой.
    На коне чернее ночи
    Впереди полков — Гурген.
    Сосчитай листву у леса:
    Полчища ведомых в плен!
    Вслед за пленными — верблюды
    Зыблются, отягчены.
    Нагружённые добычей
    Горы шествуют — слоны!
    За обозом — вереница
    Красноглазых палачей.
    Изукрашены зубами
    Рукояти их мечей.
    Не разбил Леван Гургена,
    Не склонил его знамён.
    Сам, разбитый и кровавый,
    С поля битвы унесён.
    Смотрит Шерэ издалёка
    На Гургеновы войска,
    Слёзы льёт на полы чохи, —
    Горяча его тоска!
    Ранит визирево ухо
    Конский топот, трубный звон,
    Ранит плачущее око
    Полыхание знамён.
    Тот, кто душу продал бесам,
    В правой битве не боец,
    И пошёл душепродавец
    Разрушать союз сердец.
    12

    Чары восторжествовали.
    Просочился тайный яд.
    Новобрачную Этери
    Черви поедом едят.
    Облака белее — щёки,
    Губы — извести серей.
    Всё, что прелестью пленяло,
    Стало пищею червей.
    Заживо пришлось изведать
    Сладостной — могильный плен!
    Оторвёшь червы, и целый
    Клубень — снятому взамен!
    И злосчастного Годердзи
    Подточил бесовский яд!
    Слёзы катятся по скулам —
    Что с утёса водопад.
    Но хоть пищи не вкушает,
    Солнцу Божьему не рад,
    Веткой сохнет, свечкой тает —
    Всё ж Этери ищет взгляд.
    Не отверг орёл подруги,
    Не порадовал врагов,
    Держит в башне, под охраной
    Верноподданных рабов.
    Знать даёт ему Этери:
    «Отпусти меня домой!
    Счастья нету и не будет
    С зачумлённою женой.
    Чем пластом лежать — хоть воду
    Я б возила на осле!
    Отпусти меня, Годердзи!
    Не вернуся и во сне.
    Я одна тебе, любимый,
    Жизни отравила сласть!
    Свет очей моих, Годердзи!
    Прогони свою напасть!
    Лучше б вовсе не родиться
    Мне, чем быть тебе бедой!
    О, зачем в лесу пастушку
    Встретил всадник молодой!
    Не меня одну сгубили
    Чёрные жильцы могил!
    О, зачем взамен оленя
    В грудь меня не поразил?
    И останется меж нами
    В струях слёзного дождя
    Слово первое — последним:
    «Недостойна я тебя!»
    13

    По Гургеновым владеньям
    Весть лихая разнеслась!
    Сыну царскому Годердзи
    Наступил последний час.
    Согревает, освежает
    Мать, руками оплетя.
    Но не этого объятья
    Жаждет бедное дитя.
    «Мать любимая! Не тщися
    С верной смертью воевать.
    Отчего я умираю,
    Знаешь, плачущая мать.
    С солнцем нынешним спущуся
    В царство вечной темноты.
    Ничего уж не увижу
    Из-под каменной плиты.
    Но пока ещё отверсты
    Очи солнцу и луне,
    Приведи сюда, родная,
    Жизни стоившую мне.
    Чтобы ей, моей любимой,
    Мой последний взгляд и вздох!
    Хоть и дорого мне стоит
    Эта встреча, видит Бог!
    Если скажешь мне, что к Богу
    Отошли её часы,
    Принесите мне хоть волос,
    Волос из её косы!
    Волосок один! Частицу
    Тела, бывшего живым,
    Чтобы было чем согреться
    Мне под камнем гробовым.
    Хоть бы косточку сухую!
    Полумесяц ноготка!
    Хоть бы ниточку цветную
    Из носильного платка!»
    Побрела к царю царица,
    Слёзы катятся с лица,
    Стала, в землю преклонившись,
    Мать упрашивать отца.
    Посылает царь за Шерэ,
    Вот он, весь как бы в золе,
    С видом мёртвого, неделю
    Пролежавшего в земле.
    Говорит Гурген: «Любимый
    Визирь мой, орёл вершин,
    Помощь срочная нужна мне,
    Ибо при смерти мой сын,
    В вере выросший Христовой,
    Богом посланный царить, —
    Мне ль единственному сыну
    Милому — могилу рыть?
    Оттого Годердзи к гробу
    Клонится, что черви жрут
    Милую. Верни здоровье
    Ей, и оба оживут!
    Снадобью противоядье
    Раздобыв, верни стране
    Сына царского, больному —
    Жизнь, успокоенье — мне».
    В землю тулится несчастный,
    Бьётся сердце о ребро.
    Тот, кто каджу продал душу,
    Может ли творить добро?
    Медлит Шерэ, не находит
    Слов, в раздумье погружён.
    За него царю ответил
    Тяжкий, похоронный звон.
    Колоколу — двери вторят,
    Толпы вторят у ворот,
    Вместе с колоколом стонет
    И рыдает весь народ.
    Царь

    Шерэ, что это за звуки?
    Мрачное идёт за ум...
    Шерэ

    Плач, быть может... Смех, быть может...
    Может, пиршественный шум...

    Отбыл Шерэ за вестями,
    Но уж весть идёт сама:
    С головой, покрытой пеплом,
    В потрясенности ума,
    Окровавленностью лика
    Изъявляя скорбь и страх,
    Визирь внутренних покоев
    Пред царём стоит в слезах.
    «Да иссохнет царский недруг,
    Иссуши его Господь,
    Как от участи Годердзи
    Сохнут кость моя и плоть.
    К страшной вести приготовься,
    Царь! В расцвете естества
    Мёртв твой первенец Годердзи,
    И Этери с ним мертва.
    Воевал я, царь, немало,
    Очи — сытые мои,
    Но ужаснее кончины
    Не видал за все бои.
    Привели к нему Этери,
    Посадили на кровать,
    Умирающий к болящей
    Руки вытянул — обнять...
    Обнял, и душа из тела
    Вылетела, точно дым,
    А несчастная кинжалом
    Закололася над ним».
    Побелел Гурген, как саван:
    «О, злосчастная чета!
    Всем ветрам теперь раскрыты
    Царства древнего врата!
    Сын, зачем оставил землю
    Прежде сроку своего?
    Бог, зачем у старца вырвал
    Посох старости его?»
    14

    Солнце миру улыбнулось
    Из-под золота волос,
    Но земля его улыбку
    Встретила ручьями слёз.
    Толпы в траурных одеждах
    Топчутся по площадям.
    Отереть тоски потоки
    Руки тянутся к глазам.
    Реют чёрные знамёна.
    Скорбь до неба донести —
    Задымили по столице
    Поминальные костры.
    Перед скорбными войсками —
    Спасалар, вожатый сеч,
    Встал, глаза потупив долу,
    Руки положил на меч.
    Смолкли трубы. Барабанов
    Смолк победоносный гром.
    На уста нейдёт поэту
    Стих о доблестном былом,
    Чтобы не было под небом
    Звуков неги и любви,
    Соловьёв снесли в подвалы,
    И замолкли соловьи.
    Пусто каждое жилище:
    Провожают стар и млад,
    Провожают прост и знатен,
    Обездолен и богат.
    Вслед за пастырями в ризах
    Визири шагают в ряд.
    Не явился только Шерэ,
    Совести познавший ад.
    По волнам людского моря,
    Точно морем голубым,
    Высоко плывут два гроба:
    Медный — с нею, белый — с ним.
    За ворота городские
    Вышли. В поле, над горой,
    Место выбрали пустое,
    Как наказывал больной,
    И зарыли, друг от друга
    Не вблизи и не вдали, —
    Так, чтоб тёмными ночами
    Взяться за руки могли.
    И пошла кружить по царству
    Изумительная весть:
    Что цветам на их могилах
    Круглый год угодно цвесть.
    Презирая расстоянье,
    Призывает как рукой,
    Роза с царственной могилы
    Скромную фиалку — той.
    Но ещё одну примету
    Чудную скажу тебе:
    От могильного подножья
    Вдоль по золотой трубе
    Ключ бессмертия струится,
    Всё питая и поя.
    Наклонись к нему — и канет
    Всякая печаль твоя.
    К небожителям причислен,
    Кто нагнётся над водой,
    Кто бы ни был он — хоть зверем
    Иль букашкою немой.
    15

    — Что же с визирем-злодеем?
    Всё ли царь к нему хорош?
    — День и ночь он, ночь и день он
    На дороге точит нож.
    — Что затеял? Что задумал?
    Нож зачем ему востёр?
    — Тени собственной боится
    Лиходей с тех самых пор.
    Больше визирем не хочет
    Быть, до власти не охоч.
    Плачем плачет, ножик точит
    Ночь и день он, день и ночь.
    Тело — в лыке, с видом диким
    Ножик прячет в рукаве.
    Бьют несчастного крестьяне
    Палками по голове.
    По оврагам, по ущельям,
    Тощ, как собственная тень,
    Волком рыщет, смерти ищет
    День и ночь он, ночь и день.
    Разучившись по-людскому,
    Голосит в лесную дичь,
    То как пёс он, то как лис он,
    То как бес он, то как сыч.
    То с пастушеской свирелью
    Лесом бродит, как во сне,
    То побед былых оружье
    Следом возит на осле.
    Всех жильё его пугает,
    Годное для воронья,
    И лицо — ещё темнее
    Тёмного его жилья.
    Понадеялся спастися,
    Мёртвой душу откупить:
    Стал с монахами поститься,
    Воду пить, поклоны бить.
    Но ни бденье, ни раденье
    Не смогли ему помочь.
    — Для чего же ножик точит
    Ночь и день он, день и ночь?
    — Очи выколоть он хочет,
    Ночи хочет! Об кремень
    Оттого и ножик точит
    День и ночь он, ночь и день.


    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Оффлайн Lomisa

    • Герой
    • *****
    • Сообщений: 1257
    • Карма 126
    • Пол: Мужской
    • Уважение: +1
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #8 : Август 22, 2010, 05:53:18 am »
  • Publish
  • 0
    Вайнахи в произведениях Важи Пшавела

    http://www.teptar.com/2485-pshavela.html
    There's no emptiness in the life of a warrior. Everything is filled to the brim. Everything is filled to the brim, and everything is equal

    Tuta Rchela

    • Гость
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #9 : Октябрь 14, 2011, 12:18:18 pm »
  • Publish
  • 0
    [youtube]http://www.youtube.com/watch?v=h2WLmu8txFw&feature=player_embedded#![/youtube]

    Оффлайн Skorceni

    • Ветеран форума
    • ******
    • Сообщений: 2517
    • Карма 855
    • Пол: Мужской
    • Уважение: 0
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #10 : Апрель 13, 2012, 10:09:05 pm »
  • Publish
  • 0
    Интеллект Важи очень высок + мистика

    "Переводы" смешны и томительны

    ნისლი ფიქრია მთებისა - кто сможет перевести по смыслу всего 3 слова.......

    Оффлайн Skorceni

    • Ветеран форума
    • ******
    • Сообщений: 2517
    • Карма 855
    • Пол: Мужской
    • Уважение: 0
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #11 : Апрель 18, 2012, 11:06:06 pm »
  • Publish
  • 0
    Важа Пшавела. ГОСТЬ И ХОЗЯИН

    (Перевод Николая Заболоцкого)

    Рашкованам не читать!

    I

    Бледна лицом и молчалива,
    В ночную мглу погружена,
    На троне горного массива
    Видна Кистинская страна.
    В ущелье, лая торопливо,
    Клокочет злобная волна.
    Хребта огромные отроги,
    В крови от темени до пят,
    Склоняясь к речке, моют ноги,
    Как будто кровь отмыть хотят.
    По горной крадучись дороге,
    Убийцу брата ищет брат.

    Дорогой все же я напрасно
    Тропинку узкую назвал.
    Ходить здесь трудно и опасно.
    Едва оступишься — пропал.
    Глядит кистинское селенье
    Гнездом орлиным с вышины,
    И вид его нам тешит зренье,
    Как грудь красавицы жены.
    И над селеньем этим малым,
    Довольный зрелищем высот,
    Как бы прислушиваясь к скалам,
    Туман задумчивый встает.
    Недолгий гость, за перевалом
    Он на восходе пропадет.

    Промчится он над ледниками,
    Расстелется меж горных пик,
    И горы, видимые нами,
    Незримы сделаются вмиг.
    В охоте будет мало толку —
    Охотник потеряет путь,
    Зато убийце или волку
    Удобней будет прошмыгнуть.

    II

    Вдруг камень сверху покатился
    И человек, заслышав гул,
    Над пропастью остановился
    И вверх испуганно взглянул.
    Прислушался. Через мгновенье
    Струя посыпалась песка,
    И за ружье без промедленья
    Схватилась путника рука.
    Кого там ночью носят черти?
    Глядит: над самою тропой
    Какой-то кист развилку жерди
    По склону тащит за собой.
    Песок и камешки сбивая,
    Волочит что-то по земле.
    Блестит, как капля дождевая,
    Кольцо ружейное во мгле.
    «Ты что тут бродишь, полуночник?»
    И слышен издали ответ:
    «Не видишь разве? Я охотник.
    А вот к тебе доверья нет».
    «А в чем, скажи, твои сомненья?
    Зачем болтать о пустяках?
    Ужель нельзя без подозренья
    С прохожим встретиться в горах?
    И я охотник, но сегодня
    Я без добычи, верь не верь».
    «На это воля, брат, господня!
    Зато остался без потерь».
    «Потеря в том, что еле-еле
    До этих мест я дошагал.
    Я днем облазил все ущелья,
    Обшарил каждый буревал.
    Вдруг мгла надвинулась ночная,
    Рванулся вихрь, сбивая с ног,
    И прянул в горы, завывая
    Голодным волком из берлог.
    Найти тропу вдали от дома
    Мне ночью было мудрено, —
    Мне это место незнакомо,
    Я здесь не хаживал давно.
    Зверей, однако, тут немало
    На горном прячется лугу.
    Я слышал, как рогами в скалы
    Стучали туры на бегу.
    Эх, как болело, братец, сердце!
    Не то что взять их на прицел, —
    Не в силах к месту присмотреться,
    Я шагу там шагнуть не смел».
    И незнакомец, что поодаль
    Стоял, возник из темноты.
    «Ну здравствуй! Зверя тебе вдоволь!»
    «Спасибо, будь здоров и ты!»
    «Не сетуй, братец! Вот дичина! —
    И незнакомец показал
    На тушу тура-исполина.
    Подстреленного между скал. —
    Чем зря скитаться по ущельям
    В чужом, неведомом краю,
    Давай, как братья, мы поделим
    Добычу славную мою.
    Я говорю тебе без шуток!
    Позор мне будет, если я
    Тебя в такое время суток
    Без пищи брошу и жилья.
    Ты не хевсур ли ненароком?
    Как звать тебя, мой дорогой?»
    «Зовусь я Нунуа. В далеком
    Селенье Чиэ домик мой».

    Солгал, солгал Звиадаури,
    Свое он имя не открыл!
    Хевсур, отважный по натуре,
    Немало кистов он убил.
    Здесь в этих селах повсеместно
    Давно в кровавом он долгу,
    Его здесь имя всем известно,
    И смерть на каждом ждет шагу.
    «Скажи и ты, — к чему таиться? —
    Открой мне прозвище свое».
    «Джохола я Алхастаидзе,
    Здесь в двух шагах село мое.
    Из камня прочного в Джареге
    Любому мой известен дом.
    Коль ты нуждаешься в ночлеге,
    Туда мы двинемся вдвоем.
    Придется ль он тебе по нраву —
    Не знаю я, но гостю рад.
    Наутро, выспавшись на славу,
    Ты сможешь тронуться назад».
    «Тот, кто не сеял, только сдуру
    Надеется на урожай.
    Ты перерезал горло туру,
    Ты и добычу получай.
    Переночую ночь, не боле,
    И тура помогу донесть,
    Но, чтобы быть с тобою в доле, —
    На это совесть, братец, есть!»

    Освежевав на камне зверя,
    Спустились горцы под обрыв,
    Беседой, полною доверья,
    Свое знакомство укрепив.

    III

    Пришли. Глядят на чужестранца
    Бойницы башенных громад.
    Лачуги, сложенны из сланца,
    Как скалы, вытянулись в ряд.
    Собак свирепых лает стая,
    Ребята смотрят из дверей.
    «Вот наша хижина простая,
    Старинный дом семьи моей.
    Здесь гостю нет ни в чем отказа, -
    Войди как родственник к родне.
    Открой нам хижину, Агаза!» —
    Кричит кистин своей жене.
    Хозяйской гордости оттенок
    Звучит в речах его простых.
    Когда он входит за простенок
    Сеней вместительных своих.
    Стоит в сенях Звиадаури
    И слышит: возле очага
    Старик, играя на пандури,
    Поет походы на врага.
    Поет старинные сраженья,
    Седую славит старину,
    Дружин хевсурских пораженья,
    Отмщенье крови и войну.
    Поет безжалостную сечу.
    Хвалу героям воздает...
    Но вот из хижины навстречу
    Вся в черном женщина идет.
    Идет, накинув покрывало,
    Как тополь, стройная на вид.
    «Вот гостя нам судьба послала, —
    Ей муж с порога говорит. —
    На нашем доме без сомненья
    Почила божья благодать.
    Посмотрим, сколь в тебе уменья
    Знакомца нового принять».
    «Мир путнику под сенью крова!» —
    Сказала женщина в ответ.
    «Мир и тебе, и будь здорова
    С детьми и мужем много лет!»
    И муж порог переступает,
    И путник, следуя за ним,
    Оружье женщине вручает,
    Как гость его и побратим.

    IV

    Как старый тигр в дремучих скалах,
    Старик поднялся, хмур и строг,
    Увидев путников усталых,
    Переступивших за порог.
    Обычай горцев соблюдая
    И песни обрывая нить,
    Обязан, на ноги вставая.
    Чужого гостя он почтить.
    Но, увидав Звиадаури,
    Который многих здесь убил,
    Какой порыв душевной бури
    Он, изумленный, ощутил!
    Трепещет яростное сердце,
    Пылают очи старика,
    Почуяв в доме иноверца,
    К кинжалу тянется рука,
    Но можно ль битве разгореться,
    Коль враг в гостях у земляка?
    И вышел старый незаметно,
    И палец в злобе укусил,
    И в грудь, взволнованный и бледный,
    Себя ударил что есть сил.
    Ушел. И вот от дома к дому
    Бежит неслыханная весть:
    «Кистины, кровник ваш знакомый
    Ночует у Джохолы здесь!
    Его, разбойника ущелий
    И кровопийцу мирных скал,
    Джохола, видимо, доселе
    Еще ни разу не видал.
    Теперь насильник в нашей власти,
    Мы не простим ему обид.
    Посмотрим, кто кого зубастей,
    Коль нашей кровью он не сыт.
    Убитый им прошедшим летом,
    Отмщенья требует сосед.
    Верны отеческим заветам,
    Как можем мы забыть об этом,
    Когда препятствий больше нет?
    Дивлюсь Джохоле я! Должно быть,
    Совсем он спятил, если мог
    Такого зверя не ухлопать
    И допустить на свой порог.
    Но мы пока еще не слабы,
    Мы вражью кровь заставим течь,
    А коль не так, пусть носят бабы,
    А не мужчины, щит и меч!»
    И взволновалось все селенье,
    И ухватился стар и мал
    В единодушном озлобленье
    За неразлучный свой кинжал.
    Чтоб успокоился в гробнице
    Неотомщенный их мертвец,
    Пусть над могилою убийца
    Простится с жизнью наконец!
    И чтоб не скрылся виноватый
    И был прослежен, — всем селом
    Благонадежный соглядатай
    К Джохоле послан был тайком.
    «Зайди как будто бы случайно, —
    Ему сказали, — но смотри,
    Коль разболтаешь нашу тайну,
    Потом себя благодари.
    Сумей сойти за балагура,
    Приметь, где ляжет гость в постель,
    Чтоб ночью этого хевсура
    Не упустить нам, как досель».

    И вот подосланный за ужин
    Садится с гостем, приглашен.
    Он краснобай, он добродушен.
    Он разговорчив и умен.
    Джохолу с радостною миной
    Не устает он величать,
    А то, что в сердце яд змеиный, —
    Кто это может распознать?
    Хозяин с гостя глаз не сводит
    И угощает без конца.
    Он рад, он весел, он находит,
    Что нынче встретил молодца.
    Доволен он невыразимо:
    Сегодня дружбы их почин,
    А там и вправду побратима
    Найдет в охотнике кистин.
    Он на ночь гостю уступает
    Свою плетеную кровать,
    Но гость услугу отклоняет:
    Он в комнате не может спать.
    Как видно, с самого рожденья
    Не приспособлен он к теплу.
    Он на ночь просит разрешенья
    В сенях пристроиться в углу.

    И вот лазутчику награда —
    Он все разнюхал без труда.
    Ему лишь этого и надо,
    Затем и послан он сюда!
    И поспешил он возвратиться
    Домой, смеясь исподтишка.
    Довольна хитрая лисица,
    Что выследила петушка!

    V

    «Жена, послушай, что такое?
    Подай скорее мне кинжал!
    Творится дело непростое, —
    Не враг ли на село напал?
    Наш гость, как видно, отпер двери
    И, замышляя нам беду,
    Под видом дружбы и доверья
    Навел разбойничью орду.
    Тсс... Подожди... Не в этом дело-
    Тут наши люди... Вот беда!
    Зачем они остервенело
    Кричат и ломятся сюда?
    Не я ль причина этой злости?
    Ты слышишь хрип? Откуда он?
    Жена, они схватили гостя,
    Кинжал над гостем занесен!
    Как? Презирать законы крона?
    Мое достоинство и честь
    Топтать, как тряпку? Это ново!
    Что происходит с нами здесь?»

    Еще глазам своим не веря,
    Кинжал Джохола вырвал вон
    И, открывая настежь двери,
    В толпу людей метнулся он.
    «Вы что, с ума сошли, кистины?
    Чей гость тут связан, чуть живой?
    Зачем, презрев закон старинный,
    Вы надругались надо мной?
    Клянусь вам верой Магомета,
    Гостеприимство — наша честь!
    А если вы забыли это,
    Так у меня оружье есть!
    «Ой, не бреши, дурак, впустую!
    Чья окаянная рука
    На мать поднимется родную
    Во имя кровного врага?
    Приди в сознанье, пустомеля!
    Кого ты принял в отчий дом?
    Такого гостя мы в ущелье
    Вслед за хозяином столкнем!
    /Род разберется в этом деле,
    Получит каждый поделом.
    Откуда ты набрался дури?
    У нас в горах любой малыш
    Узнать бы мог Звиадаури,
    Тебя ж провел он. Что молчишь?
    Не он ли здешним был громилой,
    Не он ли, прячась по кустам,
    Как зверь жестокий и постылый,
    Устраивал засады нам?»

    Джохола смотрит, и сомненье
    Закралось в грудь его на миг,
    И погруженный в размышленье,
    Перед толпою он поник.

    «Не он ли, бешеный, когда-то
    Засел у нас в березняке
    И твоего прикончил брата,
    И ускакал с ружьем в руке?
    «Вот я каков, Звиадаури!» —
    К нам доносилось из-за гор.
    Какая злость кипит в хевсуре,
    Известно людям до сих пор.
    Наполнив нашими стадами
    Пшав-хевсуретские луга,
    Он враждовал и дрался с нами,
    И поднимал на нас врага.
    Зачем позоришь ты, несчастный,
    Себя, свой дом, свою жену,
    И в слепоте своей опасной
    С ним делишь трапезу одну?»

    «Пусть это так... Пускай вы правы...
    Но все, что вы сказали мне,
    Еще не повод для расправы,
    И вы — преступники вдвойне!
    Сегодня гость он мой, кистины!
    И если б море крови был
    Он должен мне, здесь нет причины,
    Чтоб горец гостю изменил.
    Пусти, Муса, пусти, убийца,
    Его напрасно не терзай!
    Когда из дома удалится,
    Тогда как хочешь поступай.
    Соседи, вы не на дороге
    Грозите вашему врагу.
    Какой вы, стоя на пороге,
    Отчет дадите очагу?
    О, горе вам, сыны кистинов!
    На безоружного толпой
    Напали нынче вы, отринув
    Отцов обычай вековой!

    М у с а
    Ну, и тебе не будет сладко!
    Связать недолго наглеца,
    Коль родового он порядка
    Не уважает до конца.
    Пока, добравшись до хевсура,
    Мы не виним тебя всерьез,
    Ты из-за этого гяура 3
    Враждуешь с братьями, как пес.

    Д ж о х о л а
    Что? Пес? В тебе ума хватило
    Меня собакою назвать? —
    И в грудь Мусы он что есть силы
    Вонзил кинжал по рукоять. —
    Вались, проклятый пес, в могилу,
    Чтобы не лаяться опять!
    Кистины, вы смешали с прахом
    Все то, что свято для меня.
    Я перебью, клянусь аллахом,
    Всех вас, хоть вы мне и родня!
    Законы крова вы презрели,
    О, будьте прокляты навек!
    «Что натворил он в самом деле!»
    «Совсем рехнулся человек!»
    И вот Джохолу повалили,
    И, окружив со всех сторон,
    Веревкой накрепко скрутили,
    Пока меча не вынул он.
    Избит и брошен на солому,
    Он, как мертвец, лежит в сенях...
    Народный гнев подобен грому,
    Его удар разносит в прах.
    О чем твердит Звиадаури,
    Слова невнятные шепча?
    Кипит, бушует кровь в хевсуре,
    Но нет в руке его меча.
    «Увы, попался я, собаки,
    Удачный выпал вам денек!»
    Но уж народ его во мраке
    Куда-то с ревом поволок.
    Пора убийце-сумасброду
    В могильную спуститься тьму,
    Чтобы покойнику в угоду,
    Таскать- ему за гробом воду,
    Или бандули плесть ему!

    VI

    Есть за аулом холм унылый,
    Лучами выжженный дотла.
    Там, погруженные в могилы,
    Спят львиносердые тела.
    Вода их влагою омыла,
    Гора их глиной облегла.
    Под сводом каменного гроба
    Сердца не бьются храбрецов,
    Земли жестокая утроба
    Снедает кости мертвецов.
    Стирает облик человечий
    Со всех, кто яростен и смел,
    Не дрогнул духом перед сечей
    И, вынув меч, не оробел.
    Таков извечный грех природы.
    Печаль великая моя.
    Хоть зол, хоть добр, — настанут годы,
    И ты умрешь для бытия.
    Ведь всех пловцов поглотят воды,
    Коль опрокинется ладья.
    Еще не выплыло светило,
    Еще росой светился луг,
    Еще поля не осенило
    Дыханьем утренним, как вдруг
    Толпа людей холмы покрыла
    И зашумело все вокруг.
    Весь в путах шел Звиадаури,
    Влекомый грозною толпой.
    Кто здесь заплачет по хевсуре?
    Здесь рад убить его любой!
    Нам смерть страшна, но коль случится
    Чужой увидеть нам конец,
    Любой на место казни мчится
    И наслаждается, глупец.
    О, сколько извергов я знаю,
    Которые в великом зле,
    Челом безоблачным сияя,
    Спокойно ходят по земле!

    VII

    И вот оно — кладбище кистов,
    Где спит убитый их Дарла.
    Встав над могилою, неистов,
    Взывает к мертвому мулла:
    «Дарла, забудь свои мученья,
    Дарла, взгляни, перед тобой
    Стоит сегодня все селенье
    И вместе с ним — убийца твой.
    Его, как жертву, в мир загробный
    Мы бросим к телу твоему!» —
    И вдруг раздался голос злобный:
    «Пес будет жертвою ему!»
    Хевсур стоит и злобой пышет,
    Неустрашим и величав,
    И ветер волосы колышет,
    Как гриву львиную подняв.
    Огнем душа его объята,
    Он, как железо, в землю врос.
    Страшится ль острого булата
    Покрытый ржавчиной утес?
    Но валят с ног его кистины
    И шепчут, яростны и злы:
    «Признай, проклятый, господина,
    Будь жертвой нашего Дарлы!»
    «Пес будет жертвой басурману!» —
    С мечом у горла, чуть живой,
    Прижат к могильному кургану,
    Хрипит истерзанный герой.
    И на дыбы, пылая злобой,
    Селенье с ревом поднялось:
    «Проклятый! Видит двери гроба,
    А не дается в жертву, пес!»
    И понемногу, словно жало,
    Ему вонзают в горло меч.
    «Пес будет...» — в горле клокотало,
    Пока дыхания хватало
    И голова не пала с плеч.
    Твердят в смущении кистины,
    Забыв кровавый свой разгул:
    «Смотрите, люди, в час кончины
    Он даже глазом не моргнул!»

    Жизнь угасает, кровь струится, —
    Звиадаури умирал.
    Но сердца храброго убийца
    Не подчинил, не запугал.
    И высока, и черноглаза,
    От ужаса едва жива,
    Следила из толпы Агаза,
    Как покатилась голова.
    «На помощь!» — сердце ей твердило.
    О, если бы найти топор,
    Она б злодеев перебила
    И пленника освободила
    Сородичам наперекор.
    Но разве женщине-кистинке
    Власть над мужчинами дана?

    И, удаляясь по тропинке,
    Невольно думает она:
    «Как сладко было той несчастной
    Под кровом мужа своего,
    Которая в ночи безгласной
    Лежала на руке его!
    Как тесно их сжимались груди
    В полночный час! Не может быть,
    Что и ее заставят люди
    Теперь о муже позабыть!»
    Нет, не достигли кисты цели,
    Пронзая горло храбрецу,
    Не удалось им, как хотели,
    Обед состряпать мертвецу!
    Не повезло им, басурманам!
    Кинжалы сами рвутся вон,
    Чтобы на теле бездыханном
    Наделать множество окон,
    Но сердце есть и у жестоких,
    И каждый думает: «Грешно!» —
    И уж сознание у многих
    Неясной думой смущено.
    И уж твердит народ понуро,
    Спускаясь к зарослям реки:
    Кто б тронул этого хевсура,
    Когда б не били нас враги?
    Аллах свидетель, знаем сами,
    Что совесть у него чиста, —
    Он, словно тигр, боролся с нами,
    И за родные пал места.
    Но нужно с недругом бороться,
    И, сколь он с виду ни хорош,
    Кистинским молодцам придется
    Всадить ему под сердце нож!»

    Ушли. И брошенное тело
    Осталось наверху скалы.
    Пусть рвут его собаки смело,
    Пускай клюют его орлы!
    «Коль повезло ему, собаке,
    Коль жертвой стать не захотел, —
    Валяться в холоде и мраке —
    Его заслуженный удел».
    Так кисты меж собой галдели,
    Пока в селенье не пришли,
    И эхо каменных ущелий
    Слова их множило вдали.
    И вот опять завечерело,
    Сошел с горы последний луч,
    И тьма, подкрадываясь смело,
    Заволокла вершины круч.
    С неизъяснимою печалью
    Глядит на кладбище утес,
    Струя над немощною далью
    Потоки медленные слез.
    Печаль нужна могильной сени.
    Останкам брата — плач сестры,
    Ночному лесу — бег олений
    И волчьи грозные пиры.
    Прилична смерть на поле боя
    Тому, чья держит меч рука,
    Сраженью — торжество героя
    И поражение врага.
    Но кто здесь труп Звиадаури
    Оплачет, выйдя на бугор?
    Лишь ветра стон, да ропот бури,
    Да грохот вод и вздохи гор!

    Слезится легкий рой тумана.
    Кистинка в чаще лозняка,
    Роняя слезы неустанно,
    Склонилась к водам родника.
    Полна душевного смятенья,
    Она скрывать не в силах дрожь,
    Но плачь ее ни на мгновенье
    На вопль надгробный не похож.
    Кто смеет пред лицом аллаха
    Оплакать вражескую смерть?
    Тот, кто пред ним не знает страха,
    В мученьях должен умереть!
    Односельчан она страшится,
    Но сердце делает свое,
    И смерть хевсура-несчастливца
    Стоит пред взорами ее.
    Коль не она, то кто сегодня
    Оплачет витязя в глуши,
    Чтоб позабыл он в преисподней
    Страданья доблестной души?

    Она склоняет очи долу,
    Она не думает о том,
    Что, может быть, ее Джохолу
    Сразит сегодня тот же гром.
    Безумная, о чьем ты муже
    Рыдаешь тут? Ты чья жена?
    Тебе ж, несчастной, будет хуже!
    Но поднялась, идет она,
    Спешит, как серна молодая,
    Оглядываясь в темноте.
    Вот речка... вот гора крутая...
    Вот спуск... а там на высоте —
    Безглавый труп! В изнеможенье
    Она бежит наверх, к нему,
    И, опускаясь на колени,
    Глядит в кладбищенскую тьму.
    Глядит — и больше нету мочи.
    Она увидела его,
    И плачет, плачет в мраке ночи
    Над телом гостя своего,
    И, содрогаясь, отрезает
    Волос безжизненную прядь,
    И снова бьется и рыдает,
    И на ноги не может встать.

    Но что за шум на дне могилы?
    Откуда этот смутный зов,
    Откуда этот вопль унылый
    И плач, и ропот мертвецов?
    Чьи это детские рыданья,
    Невыносимые вдвойне?
    Всеобщий крик негодованья
    Встает пред нею в тишине:
    «Бесчестная! Над чьим ты прахом
    Рыдала тут? Над чьей душой,
    О, будь ты проклята аллахом.
    Обряд свершила гробовой?»
    Она встает в смертельной муке,
    Она бежит, а вслед за ней
    Не мертвецы ли тянут руки
    Из-за кладбищенских ветвей?
    «Нет, ты не скроешься в селенье,
    Удрав от нас по-воровски!» —
    Кричат ей скалы и каменья,
    И остролисты, и пески.
    И вот поднялся из могилы
    В тени безжизненных чинар
    Кистин, когда-то полный силы,
    Ее умерший брат Эбар.
    «О, что ты сделала со мною,
    Сестра моя, сестра моя!
    Ужель могилою одною
    Не мог довольствоваться я?
    Зачем во мрак второй гробницы
    Меня теперь-столкнула ты?
    Иль это подвиг для сестрицы,
    Залог сердечной доброты?»

    VIII

    Она бежит на дно оврага,
    Навстречу ей несется пес.
    «Куда, проклятая собака?
    Не смей взбираться на утес!
    Ты чуешь мертвого, пролаза.
    Но не тебе его терзать!»
    И пса от кладбища Агаза
    Спешит камнями отогнать.
    Она несется по тропинке,
    Внимая воплям с вышины,
    И даже волосы кистинки
    Упреков горестных полны.
    И, подбежав к родному дому,
    Где еле брезжил огонек,
    Она, преодолев истому,
    Переступила за порог.
    Переступила и упала,
    Как неживая, у дверей,
    И то, что в сердце трепетало,
    Теперь, увы, погасло в ней.

    «О, горе нам! — вскричал Джохола. —
    Добычей стали мы врага!»
    И поднял он Агазу с пола
    И положил у очага.
    «Жена, — шептал он, — что с тобою?
    Иль кто посмел тебя обнять?
    Скажи, и я своей рукою
    Глупца сумею обуздать.
    Я приведу его в сознанье.
    Он, как Муса, обидчик мой,
    Ответит мне за поруганье
    Законов чести родовой!»

    Нащупав рукоять кинжала.
    Он ждал ответа от жены,
    Но та в беспамятстве лежала
    И были очи смежены.
    И только в полночь понемногу
    Она очнулась и в слезах
    Сказала мужу: — Слава богу,
    Что не погибла я в горах!
    Кто здесь осмелится в округе
    Со мной бесчестно поступить?
    Как имя доброе супруги
    Мне после этого носить?
    Я целый вечер по оврагам
    Искала твоего коня,
    И вдруг, окутанные мраком,
    Напали дэвы на меня.
    Один из них был с виду черен.
    Зубаст, огромен, длинноух.
    Ручищи страшные простер он
    И закричал, нечистый дух:
    «Иди, иди ко мне, Агаза,
    Живи, красавица, со мной,
    И все сокровища Кавказа
    Открою я перед тобой!»
    Я испугалась, побежала,
    Он с воем кинулся вослед,
    И вся земля вокруг дрожала,
    Когда он мчался, людоед.

    Джохола вымолвил с сомненьем:
    «Ну, что ж, возможно, был и он.
    Но все ж не этим привиденьем
    Твой ум, Агаза, потрясен.
    О чем ты плакала? Какою
    Была тоской удручена?
    И до сих пор передо мною
    Ты вся в слезах, моя жена!
    От моего не скроешь глаза
    Своей души. Зачем же ложь?
    Открой всю правду мне, Агаза,
    Мне ждать, как видишь, невтерпеж!
    «Ты прав. И я перед супругом
    Не утаю мои дела.
    Я над твоим несчастным другом
    Сегодня слезы пролила.
    Мне стало жаль его, беднягу,
    Он умирал в чужой стране,
    Я видела его отвагу...
    Что оставалось делать мне?
    Ни друг, ни родственник случайный,
    Никто его не пожалел,
    Никто его печали тайной
    Еще оплакать не успел.
    И пред тобой, и пред аллахом,
    Наверно, я свершила грех,
    Но что поделаешь? Над прахом
    Одна я плакала за всех...»

    И с нежным трепетом печали
    Она умолкла. И супруг,
    Столь недоверчивый вначале,
    Перед женой склонился вдруг.
    «Где вижу лишь одно добро я,
    Мне не пристало быть судьей.
    Оплакать мертвого героя
    Прилично женщине любой».

    IX

    При первых проблесках денницы
    Овец Агаза погнала.
    Над кладбищем кружились птицы,
    И тень огромного орла
    Витала в небе. Проливая
    Потоки горестные слез,
    Спешит кистинка молодая
    Тропой подняться на утес.
    И вот, высоко над могилой
    Она стоит среди камней,
    И, испуская крик унылый,
    Зловещий коршун длиннокрылый
    Кругами реет перед ней.
    Скрывая горестное пламя
    Солнцеподобного лица,
    Она бросает в птиц камнями
    И гонит прочь от мертвеца.
    Потом сидит в густом кизиле,
    Как будто вяжет там чулок, —
    Хитрит, чтобы ее усилий
    Никто заметить здесь не мог.

    X

    Дошли до Бисо 6 злые вести —
    Как будто гром прогрохотал:
    «Звиадаури жертвой мести,
    Добычей вражескою стал!
    Могучий столп, сошедший с неба,
    Пшаво-Хевсурский славный щит
    Истерзан кистами свирепо,
    Обезоружен и убит!»

    И мать его завыла глухо,
    И люди вздрогнули в селе.
    «Зачем я здесь жива, старуха?
    Предайте и меня земле!
    Верните мне его десницу,
    Чтоб в час кончины сын родной
    Похоронил меня, вдовицу,
    И холм насыпал гробовой!»
    И опечалены, и хмуры,
    Услышав горестную весть,
    Толпились мрачные хевсуры
    И говорили там и здесь:
    «Да будет славное надгробье
    Пока оплакано вдали!» —
    И жиром смазанные копья,
    Готовясь к подвигам, несли.
    И к утру воинство готово.
    Сверкают панцирь и шелом.
    Ни для кого в селе не ново
    Сражаться с вражеским селом.
    Кричит хевсурам Апарека:
    «Берите пищи на семь дней!»
    «Кто здесь не трус и не калека,
    Кто честью дорожит от века,
    Все до едина человека
    Кончайте сборы поскорей!» —
    Так говорит Бабураули,
    Кистинам издали грозя,
    Их крики землю всколыхнули.
    Да, это не свирель, друзья!

    XI

    «Проснись, Джохола, встань с постели,
    Довольно спать у очага!
    На наши горы и ущелья
    Напало скопище врага.
    Желают гости поединка,
    Хотят с земли героев сместь,
    Чтоб пожалела мать-кистинка
    О том, кого качала здесь.
    Давно мечтая о набеге,
    Они на наш напали скот.
    Теперь на подступы к Джареге
    Ватага буйная идет.
    Не медли, витязь! Уж кистины
    Торопятся навстречу к ним.
    Вставай и будь, как все мужчины,
    С мечом в руке непобедим!»

    «Идти с кистинами? Но кто же
    Меня допустит к ним, чудак?
    Сражаться должен я, похоже,
    Один, как перст, за свой очаг.
    Пускай они увидят, боже,
    Кто друг Кистетии, кто враг!
    Меня изменником считают,
    Меня отступником зовут.
    Глупцы в селенье полагают,
    Что я врагам продался тут, —
    Меня при жизни погребают,
    Плиту мне на сердце кладут!»

    И удалец надел кольчугу,
    И опоясался мечом,
    Кремневку, верную подругу,
    Привесил сбоку за плечом.
    Кистину шлем в бою не нужен —
    Он с обнаженной головой,
    Заветам дедовским послушен,
    Идет, как лев, в смертельный бой!

    XII

    И вот хевсурская дружина,
    Знамена выставив вперед,
    Стремительная, как лавина,
    Уже спускается с высот.
    Спешит на кладбище глухое
    Собрать останки мертвеца,
    Грозит мучителям героя
    Ножами вырезать сердца.
    И вдруг на подступах в ущелье
    Раздался выстрел. Так и есть!
    Враги, незримые доселе,
    Устроили засаду здесь.
    В седые камни пуля бьется.
    Борьба в ущелиях трудна.
    Стон, вопли... Яростно дерется
    И та, и эта сторона.
    Эх, много выпили вы, пули,
    Невинной крови над ручьем!
    Оставив родичей в ауле,
    Врага бы кисти отпугнули,
    Но в этот миг Бабураули
    На них набросился с мечом.

    И вот взвилось сиянье стали,
    Щит открывает путь к клинку,
    Хевсуры рвутся дале, дале,
    И бьют, и рубят на бегу.
    Эй, щит, не изменяй железу,
    Железу в битве ты родня.
    Гоните басурманов к лесу!
    Но что ж замедлилась резня?

    Из-за скалы в разгар сраженья
    Кистин с открытой головой,
    Как яростное привиденье,
    С мечом в руке ворвался в бой.
    Дивятся юноши в засаде —
    Кто это рубит там сплеча?
    Его не видели в отряде
    И не признали сгоряча, —
    Ужель Джохола? Он, проклятый!
    Один, в пороховом чаду,
    Великой яростью объятый,
    У всех он бился на виду.
    Глядят кистины на героя,
    Поражены, изумлены,
    Но вкруг него кольцо стальное
    Смыкают недруги страны.
    Он падает, он умирает,
    Мечом сраженный наповал,
    И по груди его гуляет
    Хевсура яростный кинжал.
    Что ж, опечалились кистины?
    Ничуть! «Убили поделом!
    Он издевался над общиной,
    Равнял себя со всем селом.
    Он не хотел считаться с нами.
    Он в битву кинулся один,
    Чтоб осрамить перед врагами
    Своих сородичей-кистин!»

    Лежит герой, врагами брошен,
    Один на выступе скалы.
    Хевсуры рвут клинки из ножен,
    Хватают ружья за стволы.
    Удар меча пронзает груди,
    Несется к небу гул щита.
    Кистины дрогнули, и люди
    Бегут, спасаясь, в ворота.
    Но, оттесненные в жилище,
    Они уже не страшны тут.
    И вот хевсуры на кладбище
    Толпой нестройною бегут.
    Здесь, на неведомом погосте,
    Средь неприятельских могил
    Лежат разбросанные кости
    Того, кто их героем был.
    Сложив в хурджин останки тела,
    Хевсуры двинулись домой.
    Все то, что в сердце накипело,
    Они вложили в этот бой!
    Осуществились их желанья —
    Они угнали скот врага
    И вражьей кровью в наказанье
    Омыли скалы и луга.
    Родные кости на чужбине
    Они собрали по частям
    И, как великую святыню,
    Несут к отеческим местам.
    Пускай мертвец к родному краю
    Свой совершит последний путь,
    Чтобы семья могла, рыдая,
    Героя с честью помянуть:
    Недешева она, родная,
    Слеза, упавшая на грудь!

    XIII

    «Эй, причитальщица гяура!
    Ты крики слышала резни?
    Твой муж убит рукой хевсура,
    Оплачь его и схорони.
    Уж ворон каркает над телом,
    Уж треплет ветер смоль волос».

    «Пусть так же враг на свете белом
    Живет, как мне теперь пришлось!
    За что, как будто от проказы,
    Как от смертельного огня,
    Все отвернулись от Агазы,
    Все отшатнулись от меня?
    Я на утесе схоронила
    Родного мужа моего, —
    Община мне не разрешила
    Снести на кладбище его.
    Сказали: «Муж твой был изменник,
    Он жил, как пес, в родном краю.
    Чтоб ликовал иноплеменник,
    Общину предал он свою.
    Ему не место на погосте,
    Пускай лежит он, где подох,
    Пусть о своем горюет госте,
    Коль для него он был неплох!»
    О, горе мне! Душа, пылая,
    Горит в беспламенном огне,
    Непостижимых мыслей стая
    И ум, и сердце давит мне!»
    Склонясь подобно нежной лани,
    И черноглаза, и стройна.
    Убитого на поле брани
    В тот день оплакала жена.
    Слезой жемчужной на прощанье
    Омыла грудь ему она.

    XIV

    И ночь и буря. С дикой силой
    Бушует ветер у ворот.
    О боже, путников помилуй
    И не губи своих сирот!
    Сам всеблагий и всемогущий.
    О тех, кто слаб, не позабудь,
    Пусть вопль их розою цветущей
    К тебе опустится на грудь.
    Но, коль тебя не тронет роза,
    Прими их души, о творец!
    Замолкни, гром, промчись, угроза,
    Развейся, туча, наконец!

    Река ревет, волна играет,
    Водоворот кипит ключом.
    Пучина злобная рыдает,
    Сама не ведая о чем.
    Она глуха к людским страданьям,
    Ей непонятен страх могил,
    Но нет конца ее рыданьям
    И смех ей, кажется, не мил.

    Бушует ветер в буераке,
    Несет с утесов клочья мглы,
    Но женщина стоит во мраке
    И смотрит в бездну со скалы.
    Ей ветер волосы вздымает,
    Пугает холодом ледник.
    Звездой ущербною мерцает
    Ее дрожащий бледный лик.
    Склонясь над бурною рекою,
    Она глядит, потрясена.
    О, как ужасен шум прибоя,
    Как воет злобная волна!
    Гудит ущелие ночное,
    Раздвинув челюсти до дна.

    О, кто во мраке этой ночи
    Ее удержит? Кто поймет?
    Никто! Она закрыла очи
    И бросилась в водоворот.
    К чему ей длить душевный пламень?
    Зачем ей жить среди людей?
    В Кистетии последний камень
    И тот отныне недруг ей!
    Жена и муж, не оба ль сразу
    Они запятнаны грехом?
    Не подчинился он приказу,
    Она — рыдала над врагом...
    И унесла река Агазу,
    Смешала с глиной и песком.

    XV

    В глухую полночь, на вершине,
    Где вечным сном Джохола спит.
    Виденье чудное доныне
    Случайным взорам предстоит.
    Над одинокою могилой
    Взывает призрак мертвеца:
    «Звиадаури, брат мой милый,
    Что не покажешь ты лица?» —
    И с отдаленного кладбища,
    Во мраке ночи строг и хмур,
    Покинув скорбное жилище,
    Встает замученный хевсур.
    Блестит оружье боевое,
    Скрестились руки на груди...
    Он молча чествует героя,
    И на скале, где встали двое,
    Встает Агаза позади.

    И вот среди вершин Кавказа
    Мерцает зарево костра,
    И снова трапезу Агаза
    Готовит братьям, как сестра.
    Сквозь сумрак ночи еле зримы,
    В сиянье трепетных огней
    Ведут беседу побратимы
    О дивном мужестве людей,
    О дружбе, верности и чести,
    Гостеприимстве этих гор...
    И тот, кто их увидел вместе,
    Не мог насытить ими взор.

    Но предначертан волей рока,
    Непроницаемый для глаз,
    Туман, как черная морока,
    Скрывает витязей от нас.
    Встает он пологом заклятым
    Над очарованным холмом,
    И не разбить его булатом,
    И не рассеять волшебством.
    Шумит река в теснине черной,
    Ущелье, кашляя, хрипит,
    И лишь пиримзе, цветик горный,
    В пучине бездны непокорной.
    Головку вытянув, глядит.

    1893

    Примечания:
    1 Чиэ(ч1ие) — село в Хевсурети.
    2 Джарега(Ж1аргой) — село, населенное кистинами по соседству с Хевсурети
    3 Гяур — неверный.
    4 Бандули — охотничья кожаная обувь с подошвой, вытканной кожаной тесемкой, для того чтобы ноги не скользили в горах.
    5 Кровная месть, убийство за убийство — в обычае у всех горцев. Но зарезать врага на могиле и таким образом принести его в жертву — это обычай горцев-мусульман. Горцы-христиане избегают этого. Если обреченный не дрогнул перед смертью, он не считается принесенным в жертву покойнику. (Примеч. автора.)
    6 Бисо — село в Хевсурети.
    7 Пиримзе (солнцеликая) — горный цветок.

    Оффлайн Кистинец

    • Ветеран форума
    • ******
    • Сообщений: 6635
    • Карма 311
    • Пол: Мужской
    • Мечта - мысль, которой нечем кормиться. (Ж. Ренар)
    • Уважение: +22
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #12 : Апрель 18, 2012, 11:27:16 pm »
  • Publish
  • 0
    Спасибо,в первие на русском прочёл это призведение.Лучше не переводили бы.Шорс мошчанс киста сопели,арцивис будесавита.Саамо арис сацкерат диацис убесавита.Разве можно сравнить оригинал с переводом.Есть вещи лучше не переводить

    Оффлайн Skorceni

    • Ветеран форума
    • ******
    • Сообщений: 2517
    • Карма 855
    • Пол: Мужской
    • Уважение: 0
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #13 : Апрель 18, 2012, 11:58:59 pm »
  • Publish
  • 0
    Кистинец

    У этого языка нет ресурса, что говорить, когда даже элементарные (гость - происходит от нем.Gast, гроб - от нем. Grabe, Плуг-Pfluge) и т.д.
    Исходя из этого обществу славов (slave - раб), было незнакомо что такое гость, друг, гроб.... этому их учили немцы, учили долго но где Мерседес и где Калина Путина  :smile: это тоже факт.

    Оффлайн Кистинец

    • Ветеран форума
    • ******
    • Сообщений: 6635
    • Карма 311
    • Пол: Мужской
    • Мечта - мысль, которой нечем кормиться. (Ж. Ренар)
    • Уважение: +22
    Re: Важа-Пшавела
    « Ответ #14 : Апрель 19, 2012, 12:04:02 am »
  • Publish
  • 0
    Для того чтоб иметь ресурс,нужно изначально иметь хотя бы писменость.Кирил и Мифоди не родились в Москве

     


    Facebook Comments